Какое стихотворение можно назвать главным стихотворением XX века?

Ответить
Ответить
Комментировать
0
Подписаться
29
5 ответов
Поделиться

Этот текст очень легко назвать, но сказать о нём что-то большее будет довольно трудно. К счастью, делать этого здесь, в форме свободного ответа, скорее всего, и не нужно — общий объём комментариев к этой поэме превышает её собственный многократно, и я не сильно погрешу против истины если предположу, что это не только главный, но и самый детально разобранный поэтический текст 20-го века.

Это поэма Томаса Стернза Элиота "The Waste Land" 1922-го года.

В поэме 400 с лишним строк, разбитых на 5 частей, и она чрезвычайно тяжела для восприятия. Текст перенасыщен цитатами и аллюзиями на всю сумму западной и не только литературы, включая Гомера, Библию, Упанишады, карты Таро и пошлейшие шлягеры времён её написания. Многие цитаты приведены в оригинальных языках. В поэме больше одного голоса, и нередко эти голоса говорят одновременно, перебивая и перекрикивая друг друга. Стиль и слог разбросаны по всему диапазону от античного эпоса до разговоров в пивных.

Фактически, Элиот тут делал всё то же самое, что Джойс делал в "Улиссе" — собственно, "Улисс" и вышел в печать за год до окончания поэмы, к невероятному изумлению Элиота.

Как нетрудно догадаться, произведения одновременно такой плотности и такого объёма — пересказу не поддаются. Их пересказ настолько несоразмерен оригиналу, что тут уже не погрешить не получится, так что приведённую далее интерпретацию благоразумный читатель должен воспринимать с достаточной долей разумного недоверия.

В общем, есть легенда о Короле-рыбаке, тяжело раненом, неспособным передвигаться и умирающем, и вместе с ним умирает и вся страна: её земля оказывается бесплодна. Королю ничего не остаётся, кроме как рыбачить на озере возле своего замка в ожидании кого-то, способного его исцелить. Этот исцеляющий должен быть избранным, нашедшим святой Грааль.

Так вот, по Элиоту, в такой ситуации оказался в данный момент весь мир. История дала сбой, и всё, даже новое и рождающееся, уже заранее мертво. Что даже хуже — оно не хочет чтобы его возрождали, потому что оно возрождается всё более ущербным (в одной из версий легенды о Короле-рыбаке существует котёл, воскрешающий мёртвых, но воскрешающий их немыми). Постоянный цикл перерождения уже мёртвой сути, с уже предсказанной новой и скорой смертью и последующим новым ущербным перерождением — это порочный круг, обрезающий возможности для исправления, потому что мир при этом тем не менее смотрит и движется в будущее, а в будущем его ожидает известно что. “London Bridge is falling down falling down falling down.”

Иными словами, совершенно все достижения современного мира и западной цивилизации, с её прогрессом, спокойной сытостью, эпизодическим героизмом и культом себя самого — ставятся под вопрос такой величины, что миру с этим вопросом рядом даже стоять было бы стрёмно, если бы не сопутствующее всему этому глухое сквозящее безразличие каждого человека в отдельности к подобного рода вопросам. Никто уже ничего не хочет — кроме того чтобы их не трогали.

К концу поэмы цикл вместо будущего приводит к прошлому. Когда земля уже умерла, и Король-рыбак уже сдался, в последний момент мира голоса людей отходят на второй план и появляются голоса грома, древние и негасимые, говорящие утраченные слова, из которых в конце остаётся одно, повторяющееся — "Shantih shantih shantih" — покой, недоступный пониманию, первичная первобытная пустота. Наверное, это всё равно приговор (трудно сказать, что может быть дальше, после конца поэмы), но он по крайней мере предлагает альтернативу.

Реакция на поэму была предсказуемо сложной. Почти сразу же опознав в ней текст, способный навсегда изменить будущее литературы, никто, тем не менее, не мог понять, что с ней теперь сделать и как о ней говорить. Сто лет спустя — кажется, всё ещё не можем.

Можно сказать только то, что этой поэмой Элиот скорее закрыл старую литературу, нежели открыл новую. На такой почве строить новое было бы сложно, и новая поэзия принимала другие формы. Тогда как поэма не только не устарела, но кажется её значимость с течением времени всё ещё возрастает.

А значит и земля всё ещё бесплодна.

Gleb Simonovотвечает на ваши вопросы в своейПрямой линии

Существуют вопросы, на которые можно (как демонстрирует Глеб Симонов) ответить с блеском, но невозможно ответить правильно. Дело в том, что никакое стихотворение нельзя назвать главным стихотворением XX века: это противоречит самой сути произошедшего в XX веке с западной цивилизацией (в рамках которой мы и ведём беседу: совершенно понятно, что для китайских, японских, арабских интеллектуалов обсуждаемый вопрос если и имеет смысл, то с совершенно непредставимым для нас полем возможных ответов).

Модернистская революция, начавшаяся в поэзии с Бодлера, но вообще-то затронувшая все области культуры, по-иному расставила ценностные акценты во всём, что касается творчества и искусства. Если сказать совсем просто, то на смену стремлению к универсальности высказывания пришло стремление к его уникальности. Чтобы обрести общезначимую ценность, произведение и его автор должны как можно отчётливее обозначить собственное неотъемлемое место. Постепенно, естественно, возникал вопрос о том, где взять столько мест, — и на смену модернистской системе представлений выступала постмодернистская, ставящая под вопрос сами возможности уникального и универсального и заостряющая внимание на тех условиях и условностях, благодаря которым эти свойства (уникальность и универсальность) возникают и действуют в культуре. Для модерна «главное стихотворение» — главное в рамках данного направления, данной тенденции, данного авторского корпуса, и в другом литературном направлении будут устанавливаться совершенно другие приоритеты (а нейтральной точки, из которой можно было бы заключить, что, скажем, футуристы со своими приоритетами важнее, чем символисты, — не существует). Для постмодерна «главное стихотворение» — главное в рамках данного подхода, данной интерпретации: вот это — главное стихотворение о неизбежности катастрофы, а вот это — главное стихотворение о неизбежности жизни после катастрофы, вот это — главное стихотворение для высокоучёных консерваторов, а вот это — для бодрых и не склонных к лишней рефлексии леваков...

Вопрос же о «главном стихотворении вообще» задаётся из домодернистской (а то и доромантической) ситуации, как если бы на дворе стоял 1850-й, а лучше 1750-й год. Но нет, у нас 2016-й — так что ничего одного главного ни в какой области больше нет и не будет. Есть и будет, однако, много важного и необходимого.

Действительно, вряд ли уместно говорить о том, существует ли какое-нибудь "главное стихотворение XX века". Для одного таким стихотворением будет текст Целана, а для другого - текст Одена. Разнообразие огромно, потому что в течение прошлого столетия было написано множество восхитительных текстов на всех европейских языках. Возможно, больше, чем в какой бы то ни было период. С другой стороны, вообще непонятно, как определить этот самый XX век: где его начало, а где - конец? Например, французский философ Ален Бадью ввел специальную категорию "Век поэтов" для обозначения эпохи, когда поэзия в ряде вещей временно потеснила философию. Среди прочих авторов, Бадью помещает в эту категорию Артюра Рембо и Стефана Малларме, которые дали свои ответы на вопрос "Что такое человек с приходом модерна?" Лично для меня, в этом "растянутом двадцатом веке" главным стихотворением будет "Спящий в ложбине" (в долине) Артюра Рембо, потому что в этом тексте происходит радикальное изменение оптики, сказавшееся на последующей поэзии. Нет смысла искать его по-русски, потому что все русские переводы - плохие. Но я попытаюсь объяснить, что именно там происходит, чтобы было понятнее, почему Le dormeur du val - по-моему - главное стихотворение века. Грубо говоря, этот текст не является самостоятельным: он был ответом на стихотворение де Банвилля, которое было посвящено аналогичной теме: смерти солдата во франко-прусской войне. Но де Банвилль начал свой текст с констатации этой смерти, и это было совершенно в духе XIX столетия, еще не способного на создание "спецэффектов", на превращение культуры в спектакль, а жизни - в индустрию. В то же время Рембо начинает свой текст с описания долины, которая сравнивается с дырой (trou), с неким проемом, разъемом. Затем взгляд перемещается на спящего у ручья солдата, а уже потом взгляд обнаруживает две дыры (опять trou) в теле солдата. Всё сделано так, чтобы это было неожиданно. Важно читать стихотворение Рембо именно вместе с текстом де Банвилля, чтобы чувствовать трансформацию зрения, самого способа смотреть, который станет доминирующим с появлением кино. Также следует держать в голове франко-прусскую войну, которая привела к торжеству "немецкого духа", к победному завершению строительства немецкой империи и, в конечном счете, спровоцировала Первую мировую войну. Артюр Рембо со свойственным ему юношеским максимализмом как бы подспудно воспевает красоту войны и ординарность смерти на войне. Эстетизация войны, как сейчас стало понятно, превратилась чуть ли не в отличительную черту XX и XXI веков. Можно бесконечно сокрушаться по поводу Второй мировой войны, но в каком-то смысле в одном пункте она схожа с войной в Донбассе или войной в Ираке: во всех случаях имеет место эстетизация. Разве что только в двух упомянутых войнах есть зрители, а во Второй мировой их не было, ведь все были участниками (можно сказать, что она была тотальной инсталляцией). Рембо первым уловил это, кроме того, смерть в Le dormeur du val - это "всего лишь смерть", она ограничена телом, она не превращается в повод поговорить о чем-нибудь еще: тело - это последняя граница, которую еще можно определить (как у нищего нет ничего, кроме его тела, так и у солдата есть только тело: "Дано мне тело, что мне делать с ним", - писал другой поэт, Мандельштам).

Показать ещё 2 ответа
Ответить