Какое стихотворение можно назвать главным стихотворением XX века?

Ответить
Ответить
Комментировать
0
Подписаться
29
5 ответов
Поделиться

Этот текст очень легко назвать, но сказать о нём что-то большее будет довольно трудно. К счастью, делать этого здесь, в форме свободного ответа, скорее всего, и не нужно — общий объём комментариев к этой поэме превышает её собственный многократно, и я не сильно погрешу против истины если предположу, что это не только главный, но и самый детально разобранный поэтический текст 20-го века.

Это поэма Томаса Стернза Элиота "The Waste Land" 1922-го года.

В поэме 400 с лишним строк, разбитых на 5 частей, и она чрезвычайно тяжела для восприятия. Текст перенасыщен цитатами и аллюзиями на всю сумму западной и не только литературы, включая Гомера, Библию, Упанишады, карты Таро и пошлейшие шлягеры времён её написания. Многие цитаты приведены в оригинальных языках. В поэме больше одного голоса, и нередко эти голоса говорят одновременно, перебивая и перекрикивая друг друга. Стиль и слог разбросаны по всему диапазону от античного эпоса до разговоров в пивных.

Фактически, Элиот тут делал всё то же самое, что Джойс делал в "Улиссе" — собственно, "Улисс" и вышел в печать за год до окончания поэмы, к невероятному изумлению Элиота.

Как нетрудно догадаться, произведения одновременно такой плотности и такого объёма — пересказу не поддаются. Их пересказ настолько несоразмерен оригиналу, что тут уже не погрешить не получится, так что приведённую далее интерпретацию благоразумный читатель должен воспринимать с достаточной долей разумного недоверия.

В общем, есть легенда о Короле-рыбаке, тяжело раненом, неспособным передвигаться и умирающем, и вместе с ним умирает и вся страна: её земля оказывается бесплодна. Королю ничего не остаётся, кроме как рыбачить на озере возле своего замка в ожидании кого-то, способного его исцелить. Этот исцеляющий должен быть избранным, нашедшим святой Грааль.

Так вот, по Элиоту, в такой ситуации оказался в данный момент весь мир. История дала сбой, и всё, даже новое и рождающееся, уже заранее мертво. Что даже хуже — оно не хочет чтобы его возрождали, потому что оно возрождается всё более ущербным (в одной из версий легенды о Короле-рыбаке существует котёл, воскрешающий мёртвых, но воскрешающий их немыми). Постоянный цикл перерождения уже мёртвой сути, с уже предсказанной новой и скорой смертью и последующим новым ущербным перерождением — это порочный круг, обрезающий возможности для исправления, потому что мир при этом тем не менее смотрит и движется в будущее, а в будущем его ожидает известно что. “London Bridge is falling down falling down falling down.”

Иными словами, совершенно все достижения современного мира и западной цивилизации, с её прогрессом, спокойной сытостью, эпизодическим героизмом и культом себя самого — ставятся под вопрос такой величины, что миру с этим вопросом рядом даже стоять было бы стрёмно, если бы не сопутствующее всему этому глухое сквозящее безразличие каждого человека в отдельности к подобного рода вопросам. Никто уже ничего не хочет — кроме того чтобы их не трогали.

К концу поэмы цикл вместо будущего приводит к прошлому. Когда земля уже умерла, и Король-рыбак уже сдался, в последний момент мира голоса людей отходят на второй план и появляются голоса грома, древние и негасимые, говорящие утраченные слова, из которых в конце остаётся одно, повторяющееся — "Shantih shantih shantih" — покой, недоступный пониманию, первичная первобытная пустота. Наверное, это всё равно приговор (трудно сказать, что может быть дальше, после конца поэмы), но он по крайней мере предлагает альтернативу.

Реакция на поэму была предсказуемо сложной. Почти сразу же опознав в ней текст, способный навсегда изменить будущее литературы, никто, тем не менее, не мог понять, что с ней теперь сделать и как о ней говорить. Сто лет спустя — кажется, всё ещё не можем.

Можно сказать только то, что этой поэмой Элиот скорее закрыл старую литературу, нежели открыл новую. На такой почве строить новое было бы сложно, и новая поэзия принимала другие формы. Тогда как поэма не только не устарела, но кажется её значимость с течением времени всё ещё возрастает.

А значит и земля всё ещё бесплодна.

Gleb Simonovотвечает на ваши вопросы в своейПрямой линии
96
-4

Глеб, вы когда напишете книгу, прошу Вас - дайте знать! 

0
Ответить

Если до этого и дойдет, боюсь, что это будет лирика. Максимум — проза. )

0
Ответить

Глеб, не важно. Поймите - не важно!)))) 

0
Ответить
Ещё 6 комментариев

А с чего лучше начать с Элиота или Джойса?

0
Ответить

Как хотите. ) Если больше читаете прозу - с Джойса, если стихи - с Элиота.

+1
Ответить

Благодарю, Глеб)

0
Ответить





ПУСТОШЬ

`Nam Sibyllam quidem Cumis ego ipse oculis meis vidi in
ampulla pendere, et cum illi pueri dicerent: Sibulla ti qeleij;
respondebat illa: poqanein qelw.'

For Ezra Pound
il miglior fabbro

1. Погребение мертвых

Апрель - жесточайший месяц, выводит
Сирень из мертвой земли, морочит,
Нас, память смешивая с желаньем, тревожит
Дряблые клубни - весенним дождем...
Зима в тепле нас держала,
Забвенья снегами заботливо нас укрывала,
Скромную жизнь питала высушенными корешками...
Лето врасплох нас застало
В начале мая грозой в Петергофе,
10 Мы спрятались от нее в колоннаде
А вышли на солнце, посреди Летнего Сада,
Пили кофе и болтали в течение часа.
Bin gar keine Russin, stamm'aus Litauen, echt deutch
А когда в детстве меня позвали в гости к великому князю,
Моему кузену, и устроили катанье на санках,
Я испугалась. Он обхватил меня и говорит: Мария,
Мария, держись. И мы полетели вниз.
В горах чувствуешь себя свободным.
20 Я читаю большую часть ночи и езжу на юг зимой.

Что это за корни вцепились
В эти груды щебня, что за ветви растут
Из этого хлама? Сын человеческий,
Ты не знаешь ответа, тебе ведомы лишь
Осколки образов, где бьется свет.
Мертвое дерево не дает тени, кузнечик - утешения,
А сухой камень - и шума воды. Лишь
И есть там, что тень, под этой красной скалой.
(Иди сюда, в тень под этой красной скалой)
30 И я покажу тебе кое-что отличное от
Твоей утренней тени, шагающей за тобой,
И вечерней тени, что встает навстречу тебе -
Твой страх в пригоршне праха.

Frisch weht der Wind
Nach Heimat zu
Mein Irisch Kind
Wo weilest du?

`Вы впервые подарили мне гиацинты год назад.
С тех пор они меня называют "Девушка с гиацинтами"'
40 - И однако когда мы пришли назад, поздно, из Сада
Ворох цветов у тебя, в волосах не высохли капли,
Я был нем, и очи мои ослепли,
Не жив я был и ни мертв, и не знал ничего я,
Глядя в сердце света, молчанье.
Oed'und leer das Meer.

Мадам Созострис, знаменитая ясновидящая,
Здорово простудилась, но все ж
Всем известна была как мудрейшая дама Европы
С грешной колодой карт. Вот, сказала она,
50 Ваша карта: утонувший Финикийский Моряк,
(Ныне перлы, что было его глазами. Смотри!)
А вот Беладонна, Леди Скалы,
Она в центре ложится, вот так.
Бродяга с тремя посохами и Колесо,
Одноглазый Торговец, а эта пустая карта,
То, что он принесет с собой,
И чего видеть мне не дано. Что-то не видать
Повешенного. Остерегайтесь смерти от воды.
Я вижу толпы, бредущие по кругу.
60 Ну все, спасибо. Увидите госпожу Ровницкую -
Скажите, я сама ей занесу гороскоп.
Знаете, в наши дни надо быть осторожным.

Умышленный город,
Нереальный Невский,
Черные толпы в буром тумане зимнего утра
Я и не думал, что смерть истребила столь многих.
Изредка вздох, незаконное облачко пара,
Каждый только под ноги глядит.
Под землю, вниз, вверх, вдоль по Садовой спешит,
70 По Перинной, по Думской и хрип на девятом ударе.
Я узнал одного и окликнул через улицу: "Фрумкин!
Послушай, я вспомнил, мы бились вместе на Калке!
Кстати, как затея твоя с мавзолеем?
Труп этот твой, как он, пророс наконец?
Будет цвести, даст много плода к ноябрю?
Или снова не вышло? Заморозки? Постаралась Собака?
Я же тебе говорил - держи этих друзей человека подальше,
Не то они все разроют своими ногтями."
"Ты! hypocrite lecteur! - mon semblable, - mon frere!"

2. Партия в шахматы

80 То кресло, где она сидела,
Роскошное, как византийский трон,
На мраморе горело, будто угли,
А зеркало на столбиках резных,
Украшенных резьбою в виде
Двух Купидонов позолоченных, из коих
Один выглядывал из виноградных листьев
(Другой глаза прикрыл крылом), двоило
Свет семисвечников, отбрасывая отблеск
На столик, где навстречу поднималось
90 Сиянье драгоценностей, без меры
Насыпанных в обитые сатином
Шкатулки; из флакончиков хрустальных,
Стеклянных, костяных, небрежно
Оставленных открытыми, змеились
Ввысь сотни странных ароматов,
В природе небывалых, разжигая
И отупляя чувства; поднимались
Вдоль комнаты, гонимые дыханьем
Окна открытого, подкармливая пламя
100 Высоких свеч, и улетали дымом
Вдоль потолка деревянного, теряясь
В резных провалах.
Цельный ствол в камине
Горел, пропитанный в морских скитаньях медью,
Оранжевым и зеленью, и в этом
Печальном свете плыл резной дельфин.
Над кружевом старинного экрана
Прекрасная, как вид на райский сад,
Лесная сцена: превращенье Филомелы,
110 Что варваром-царем была когда-то
Так дико изнасилована. Голос
Афинской девы, обращенной в соловья,
Один лишь грубому насилью неподвластный,
Всю наполнял пустыню; и поныне
Рыдает дева, и поныне соловей
Захлебываясь, щелкает и свищет
В нечистые бальзам вливая уши.
Предания глубокой старины
Со стен пытались говорить; и тени
120 Склоняясь, обветшалые, смотрели.
Шаги прошелестели по ступеням.
Ее власа под щеткою искрились,
В слова почти переливаясь, но
Все замерло, оборванное грубо.

"У меня что-то плохо с нервами. Совсем сдают к вечеру. Останься, а?
Поговори со мной. Почему ты никогда ничего не говоришь. Говори.
О чем ты думаешь? Что ты думаешь? Что?
Я никогда не знаю, что же ты думаешь. Думай! "

"Я думаю, мы на крысином Невском,
130 Где мертвецы порастеряли кости."

"О боже, что это за шум?"
Сквозняк под дверью.
"А это? Что они там вытворяют?"
Ничего, и снова ничего.
"Ты
никогда ничего не знаешь? Не видишь? Не
помнишь?

Я-то помню.
Ныне перлы, что было его глазами.
140 "Ты жив или нет? Есть ли хоть что-нибудь у тебя в голове?"
Но
"Моей любви лишиться навсегда-а-а..."
Так это элегантно
Так интеллигентно.

"Ну и что мне теперь делать? Что я буду делать?
Вот выскочу на улицу, в чем есть, и волосы распущены, вот так?
Что мы будем делать завтра? И вообще?"
Горячая ванна в десять.
А если будет дождь, то крытая машина к четырем.
150 И мы сыграем партию в шахматы,
Тря усталые глаза и ожидая стука в двери.

Когда Лилькин муж увольнялся из рядов,
Я ей так прямо и сказала -
ПОТОРОПИТЕСЬ ПОРА
Алик вот-вот вернется, приведи-ка себя в норму!
Он же захочет знать, куда ты спустила бабки, которые он тебе давал,
Между прочим, на зубы. Я же была при этом, уж мне ли не знать.
Выдери-ка все, Лилечка, и сделай-ка челюсть
Он говорил, на тебя просто нет сил смотреть.
160 И мне, кстати, тоже противно, и не мешало бы тебе подумать о
бедном Алике
Четыре года с автоматом, человек захочет пожить,
А не с тобой - найдутся другие.
- Другие? - говорит она. - Да, - говорю я, - другие.
Тогда я буду знать, кого благодарить, говорит она, и смотрит эдак
прямо на меня.
ПОТОРОПИТЕСЬ ПОРА
Не нравится, не слушай, можешь продолжать в том же духе,
сказала я.
Других и без нас хватает.
Только если твой Альберт сделает ноги, не говори, что тебя не
предупреждали.
170 Да стыдно же, говорю, выглядеть такой развалиной!
(А ей всего-то 31)
Ну, рожа у ней вытянулась, я, говорит, ничего не могу поделать.
Это все таблетки, ну, те самые, ты знаешь, чтобы не залететь.
( Она уже пять раз была в клинике, а на Жорке чуть не сдохла);
Мне, говорит, сказали в аптеке, что без побочных, но я с тех пор
уже никогда не чувствовала себя как раньше.
Да ты НАСТОЯЩАЯ дура, я говорю.
Если уж Алик не дает тебе покоя, тут никуда не денешься.
Но коли ты детей не хотела, зачем лезла замуж!
Короче, в воскресенье Алик наконец был дома,
180 Они запекли по этому случаю окорок,
И меня позвали, как говорится, с пылу с жару.
ПОТОРОПИТЕСЬ ПОРА
ПОТОРОПИТЕСЬ ПОРА
Спокнок Боб,
Спокнок Лиз,
Спокнок Шур,
Спокнок. Баиньки. Спокнок. Спокнок.
Спокойной ночи, милые дамы, спокойной ночи, спокойной ночи.

3. Огненная проповедь

Река последнего лишилась крова; листья
190Цепляются за берег, тонут. Ветер
Свистит ни для кого, поскольку нимфы
Разъехались. Державная Нева,
Беги себе, пока я допою.
Теченье не несет пустых бутылок,
Окурков, целлофановых оберток
И прочего - вещдоков летней ночи. Нимфы
Разъехались, и нет дружков их щедрых,
Младого племени, наследников тузов -
Ни их самих, ни даже адресов.
200У Женевского озера сидел я и плакал.
Державная Нева, беги себе спокойно,
Ведь я пою негромко и пристойно.
Но в вое ветра за моей спиной
Я слышу лязг и хохот костяной.

Влача с трудом живот свой склизкий,
Тащилась крыса возле отмели по тине,
А я удил себе в канале мутном
Декабрьским вечером за газовым заводом
Где спуск к воде, гадая праздно
210О батюшке покойном, о царе,
И о судьбе, постигшей позже брата:
Тела нагие, брошеные в яму,
Сухие кости на каком-то чердаке,
Тревожат крысы их своей возней...
Вдруг - звук рогов я слышу за спиной -
Моторов шум, то мчится Вася Свинкин
В дом к Ивановой вешнею порой.
Тот дом из лучших - лунный блеск в биде
И ... ножки моют в содовой воде.
220Et O ces voix d'enfants, chantant dans la coupole!

Щелк-щелк-щелк-щелк
Чики-чики
Так грубо изнасил'ной
Терей

Нереальный Невский
В коричневом тумане зимнего полдня.
Г-н Евгенидес, бизнесмен из Смирны,
Небритый, с карманами набитыми изюмом
(С.И.Ф. С.Пб.: документы по первому требованию)
230Позвал меня на демотическом французском
С ним отобедать в ресторане на Пушкарской,
А после и на уикенд в "Метрополе".

В лиловый час, когда
Усталые глаза впервые
За день взглянут не на конторский стол, а выше,
И сердца пламенный мотор дрожит подобно
Такси возле парадного подъезда,
Я, Тиресий, богиней ослепленный
И обреченный биться меж
240половинок жизни,
Слепой старик со сморщенною женской грудью, вижу:
В лиловый час, вечерний час, к отчизне
Несущий моряка с волной прилива
(И дом его родной все ближе, ближе...)
Как секретарша дома торопливо
Спускает завтрак в мусоропровод,
Из холодильника жестянки достает
И создает уют, меняет платье, -
Закатный луч позолотил шмутье
250За окнами, и нижнее белье
Не убрано еше с диван-кровати, -
Я видел все, и знал уже финал.
Я вместе с нею ее гостя ждал.
Вот он является, в карбункулах юнец,
Младший клерк какого-нибудь
"Общества с ограниченной отвественностью" или
"Товарищества на вере"
Плебей, на ком уверенность сидит
Словно шелковый цилиндр на псковском миллионере.
Он мыслит: пробил час; окончен ужин,
260Она уже зевает и устала,
К чему слова, здесь лишний такт не нужен -
Да и вообще-то нужно очень мало -
Две пятерни оглаживают карту,
Хотя маршрут известен наперед,
Своим тщестлавие питается азартом
И равнодушие приходит в свой черед.
( А я, Тиресий, то же претерпел,
Все это чувствуя, всей кожей это видя,
Я - тот, кто у фиванских стен сидел
270И с проклятыми говорил в Аиде.)
... Он ей дарит хозяйский поцелуй,
И уходит, нащупывая темные ступени.

Полоборота, быстрый взгляд в стекло -
Не более, едва ли об ушедшем
Хотя б полмысли - было и прошло,
И слава богу, что сие уже в прошедшем.
Зачем вы девушки... опять она одна,
Шагами меряет - от стенки до кровати,
Поставит музыку, покурит у окна,
280Причешется движеньем автомата...

"Ко мне та музыка подкралась по волнам"
Как запах корюшки в весеннюю путину,
О мореплавателях и землепроходцах
Напомнив... Перекличка куполов -
Здесь, у Николы, и морской собор - в Кронштадте,
И хрип гармоники (поет моряк безногий) -
И надо всем неизъяснимый свет
Софии Китежской, где нас с тобою нет.

Реки на граните
290Мазутный пот
Грузные баржи
Качает прилив
Миражем
Красного паруса взлет...
Гнилые бревна
Толкает борт
Заячий остров
Глазницы мостов
Причалы, доки
300Торговый порт
Вейалала лейа
Валлала лейалала

Весел удары
Потешный флот
С шипеньем воду
Режет бушприт
От царских взмахов
Трещит весло
И ялик бодро
310Летит вперед
Вейалала лейа
Валлала лейалала

Трамваи и пыльные деревья...
Охта родила меня, а Лиговка, знамо, сгубила.
На спуске к Обводному
Развела я колени

Мои ноги - у Нарвских ворот,
А сердце - у меня под ногами.
Как дело было сделано, он вдруг заплакал и говорит:
320Забудь, начнем все сначала.
Ну, я пожала плечами
И промолчала.

На песках Залива
Я вам сведу
Ничто с ничем.
Обломанные ногти грязных рук.
Мои старики - это такой народ.
Забитый народ - и не ждут уже
Ничего.
330Ла ла

Я прибыл тогда в Карфаген

Палящий палящий палящий палящий
Господи, выхвати меня отсюда
Господи, выхвати

Палящий

4. Смерть от воды

Флеб Финикиец четырнадцать дней как умер.
Забыл крик чаек и зыбь глубокого моря,
И доход, и убыток.
Морские течения нежно
340Перемыли, шепчась, его кости. Затерянный в горьком просторе
Миновал он и зрелость и юность
Погружаясь в водоворот.
Язычник ты или живешь по Писанью,
Кто б ты ни был, держащий штурвал, взыскуя попутного ветра,
Помни Флеба: как ты, был он высок и прекрасен,
Хотя ни слова о нем не сохранило преданье.

5. Что сказал гром

Вслед за факельным отблеском света на покрытых испариной лицах,
Вслед за холодным молчанием в садах,
За агонией в камнем одетых столицах,
350В орущих и плачущих тюрьмах и дворцах,
и раскатом
Весеннего грома над горами, застывшими в отдаленьи,
Он, живой, ныне мертв,
Мы, что жили, теперь умираем,
Допивая по капле терпенье.

Здесь нет воды, но только скала,
Скала, и нет воды, и дорога в песке,
Дорога, вьющаяся среди гор,
Скалистых гор без воды.
Была бы тут вода, мы б могли припасть и напиться,
360А среди этих камней даже мысли не примоститься.
Наш пот сух и ноги в песке,
Если б только была вода среди этих скал -
Но даже плюнуть не может гор кариезный оскал...
Ни сидеть, ни лежать, ни стоять невозможно в проклятых горах -
Лишь всухую гром сотрясает прах.
Нет даже одиночества -
Какие-то красные рожи
глядят из потрескавшихся лачуг.

Если бы только была вода
И не было скал
370Если б были скалы,
Но также вода
Вода,
Родник,
Лужица среди скал,
Хотя бы плеск воды,
А не стрекод цикад,
И шелест высохших трав,
Плеск воды за скалой,
Где пустынник-дрозд
380Выводит в сосновых ветвях:
Кап-кап кап-кап кап-кап,
Но здесь нет воды.

Кто этот третий, что всегда идет рядом с тобой?
Когда я пытаюсь считать, нас только двое,
Но когда я гляжу вперед на кремнистый путь,
Краем глаза я вижу: есть третий рядом с тобой
В коричневом плаще с опущенным капюшоном.
Я не знаю даже, мужчина это или женщина.
Но кто тогда идет по другую сторону от тебя?

390Что это за звук в вышине?
Шепот материнских жалоб.
А безлицые орды под капюшонами, несущиеся
По бесконечным равнинам, спотыкаясь, на растрескавшейся земле,
В кольце горизонта?
Что это за город над горами
Рушится и меняет форму и взрывается в фиолетовой дымке?
Падающие башни
Иерусалим Афины Александрия
Вена Лондон
400Нереальны

Женщина натягивала свои длинные черные волосы на гриф
Руки, и нашептывала музыку на этой струне,
А летучие мыши с лицами детей под ее мотив
Свистели и хлопали крыльями по стене.
И вниз головами сползали с верхних рядов.
На первернутых башнях колокола звонили -
Лишь цитата из памяти - те, что некогда время хранили
И в пересохших колодцах эхо живых голосов.

В пересохшем озере среди гор
410В бледном лунном свете поет трава
Над могилами Китежа с церковью рядом -
Есть там церковь пустая, лишь ветра жилище.
В ней окон нет, и дверь скрипит,
Сухие кости не грозят никому...
Петушок прокричал - на незримом коньке -
Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!
Вспышка молнии. Влажного ветра порыв
Несущего дождь.

Ганг обмелел и поникшие листья
420Ждали дождя, пока черные тучи
Собирались вдали над Химавантом,
Джунгли присели, сжались в молчаньи.
И тогда гром сказал:
DA
Datta: что же мы дали?
Мой друг, кровь, что стучит в моем сердце,
Безумная смелость раздачи мгновений,
Которых возраст благоразумия никогда не сможет вернуть,
Этим, и этим только, мы существовали,
430Об этом не прочтешь в наших некрологах,
Или в воспоминаниях, затканных благосклонным пауком,
Или под печатями, сломанными сутулым нотариусом
В наших опустевших квартирах.
DA
Dayadhvam: слышал я, как ключ
Повернулся однажды в дверях - и только однажды.
Мы все думаем о ключе, каждый в своей тюрьме,
Думая о ключе, этим лишь укрепляем тюрьму.
Лишь к ночи эфирные слухи
440На миг возвращают к жизни
Сломленного Кориолана.
DA
Damyata: лодка ответила
Радостно, рукам, знакомым с веслом и парусом,
Море было спокойно, и сердце ваше
Забилось бы радостно, когда б
Звано оно было, послушное
Надежным рукам.

450На берегу пустынных волн
Сидел я с удочкой. Безводная равнина - за мною.
Наведу ли я когда-нибудь порядок в своих землях?
Дворцовый мост падает, падает, падает.
Poi s'ascose nel foco che gli affina
Quando fiam uti chelidon - Ах, ласточка, ласточка...
Le prince d'Aquitaine a la tour abolie.
Эти обломки я выудил и сложил у моих развалин.
Вам это должно подойти. Мышкин отбывает 3 мартобря.
Datta. Dayadhvam. Damyata.
460 Shantih. Shantih. Shantih.

0
Ответить

Очень бы хотелось узнать ваше мнение об этом переводе

0
Ответить

Я думаю, что он был довольно дурацким предприятием. Нельзя просто поменять локации и персонажей без потерий контекстов, а с потерей контекста расстраивается и смысловая композиция текста. Лондон не Питер. 

0
Ответить
Прокомментировать

Существуют вопросы, на которые можно (как демонстрирует Глеб Симонов) ответить с блеском, но невозможно ответить правильно. Дело в том, что никакое стихотворение нельзя назвать главным стихотворением XX века: это противоречит самой сути произошедшего в XX веке с западной цивилизацией (в рамках которой мы и ведём беседу: совершенно понятно, что для китайских, японских, арабских интеллектуалов обсуждаемый вопрос если и имеет смысл, то с совершенно непредставимым для нас полем возможных ответов).

Модернистская революция, начавшаяся в поэзии с Бодлера, но вообще-то затронувшая все области культуры, по-иному расставила ценностные акценты во всём, что касается творчества и искусства. Если сказать совсем просто, то на смену стремлению к универсальности высказывания пришло стремление к его уникальности. Чтобы обрести общезначимую ценность, произведение и его автор должны как можно отчётливее обозначить собственное неотъемлемое место. Постепенно, естественно, возникал вопрос о том, где взять столько мест, — и на смену модернистской системе представлений выступала постмодернистская, ставящая под вопрос сами возможности уникального и универсального и заостряющая внимание на тех условиях и условностях, благодаря которым эти свойства (уникальность и универсальность) возникают и действуют в культуре. Для модерна «главное стихотворение» — главное в рамках данного направления, данной тенденции, данного авторского корпуса, и в другом литературном направлении будут устанавливаться совершенно другие приоритеты (а нейтральной точки, из которой можно было бы заключить, что, скажем, футуристы со своими приоритетами важнее, чем символисты, — не существует). Для постмодерна «главное стихотворение» — главное в рамках данного подхода, данной интерпретации: вот это — главное стихотворение о неизбежности катастрофы, а вот это — главное стихотворение о неизбежности жизни после катастрофы, вот это — главное стихотворение для высокоучёных консерваторов, а вот это — для бодрых и не склонных к лишней рефлексии леваков...

Вопрос же о «главном стихотворении вообще» задаётся из домодернистской (а то и доромантической) ситуации, как если бы на дворе стоял 1850-й, а лучше 1750-й год. Но нет, у нас 2016-й — так что ничего одного главного ни в какой области больше нет и не будет. Есть и будет, однако, много важного и необходимого.

24
-1





ПУСТОШЬ

`Nam Sibyllam quidem Cumis ego ipse oculis meis vidi in
ampulla pendere, et cum illi pueri dicerent: Sibulla ti qeleij;
respondebat illa: poqanein qelw.'

For Ezra Pound
il miglior fabbro

1. Погребение мертвых

Апрель - жесточайший месяц, выводит
Сирень из мертвой земли, морочит,
Нас, память смешивая с желаньем, тревожит
Дряблые клубни - весенним дождем...
Зима в тепле нас держала,
Забвенья снегами заботливо нас укрывала,
Скромную жизнь питала высушенными корешками...
Лето врасплох нас застало
В начале мая грозой в Петергофе,
10 Мы спрятались от нее в колоннаде
А вышли на солнце, посреди Летнего Сада,
Пили кофе и болтали в течение часа.
Bin gar keine Russin, stamm'aus Litauen, echt deutch
А когда в детстве меня позвали в гости к великому князю,
Моему кузену, и устроили катанье на санках,
Я испугалась. Он обхватил меня и говорит: Мария,
Мария, держись. И мы полетели вниз.
В горах чувствуешь себя свободным.
20 Я читаю большую часть ночи и езжу на юг зимой.

Что это за корни вцепились
В эти груды щебня, что за ветви растут
Из этого хлама? Сын человеческий,
Ты не знаешь ответа, тебе ведомы лишь
Осколки образов, где бьется свет.
Мертвое дерево не дает тени, кузнечик - утешения,
А сухой камень - и шума воды. Лишь
И есть там, что тень, под этой красной скалой.
(Иди сюда, в тень под этой красной скалой)
30 И я покажу тебе кое-что отличное от
Твоей утренней тени, шагающей за тобой,
И вечерней тени, что встает навстречу тебе -
Твой страх в пригоршне праха.

Frisch weht der Wind
Nach Heimat zu
Mein Irisch Kind
Wo weilest du?

`Вы впервые подарили мне гиацинты год назад.
С тех пор они меня называют "Девушка с гиацинтами"'
40 - И однако когда мы пришли назад, поздно, из Сада
Ворох цветов у тебя, в волосах не высохли капли,
Я был нем, и очи мои ослепли,
Не жив я был и ни мертв, и не знал ничего я,
Глядя в сердце света, молчанье.
Oed'und leer das Meer.

Мадам Созострис, знаменитая ясновидящая,
Здорово простудилась, но все ж
Всем известна была как мудрейшая дама Европы
С грешной колодой карт. Вот, сказала она,
50 Ваша карта: утонувший Финикийский Моряк,
(Ныне перлы, что было его глазами. Смотри!)
А вот Беладонна, Леди Скалы,
Она в центре ложится, вот так.
Бродяга с тремя посохами и Колесо,
Одноглазый Торговец, а эта пустая карта,
То, что он принесет с собой,
И чего видеть мне не дано. Что-то не видать
Повешенного. Остерегайтесь смерти от воды.
Я вижу толпы, бредущие по кругу.
60 Ну все, спасибо. Увидите госпожу Ровницкую -
Скажите, я сама ей занесу гороскоп.
Знаете, в наши дни надо быть осторожным.

Умышленный город,
Нереальный Невский,
Черные толпы в буром тумане зимнего утра
Я и не думал, что смерть истребила столь многих.
Изредка вздох, незаконное облачко пара,
Каждый только под ноги глядит.
Под землю, вниз, вверх, вдоль по Садовой спешит,
70 По Перинной, по Думской и хрип на девятом ударе.
Я узнал одного и окликнул через улицу: "Фрумкин!
Послушай, я вспомнил, мы бились вместе на Калке!
Кстати, как затея твоя с мавзолеем?
Труп этот твой, как он, пророс наконец?
Будет цвести, даст много плода к ноябрю?
Или снова не вышло? Заморозки? Постаралась Собака?
Я же тебе говорил - держи этих друзей человека подальше,
Не то они все разроют своими ногтями."
"Ты! hypocrite lecteur! - mon semblable, - mon frere!"

2. Партия в шахматы

80 То кресло, где она сидела,
Роскошное, как византийский трон,
На мраморе горело, будто угли,
А зеркало на столбиках резных,
Украшенных резьбою в виде
Двух Купидонов позолоченных, из коих
Один выглядывал из виноградных листьев
(Другой глаза прикрыл крылом), двоило
Свет семисвечников, отбрасывая отблеск
На столик, где навстречу поднималось
90 Сиянье драгоценностей, без меры
Насыпанных в обитые сатином
Шкатулки; из флакончиков хрустальных,
Стеклянных, костяных, небрежно
Оставленных открытыми, змеились
Ввысь сотни странных ароматов,
В природе небывалых, разжигая
И отупляя чувства; поднимались
Вдоль комнаты, гонимые дыханьем
Окна открытого, подкармливая пламя
100 Высоких свеч, и улетали дымом
Вдоль потолка деревянного, теряясь
В резных провалах.
Цельный ствол в камине
Горел, пропитанный в морских скитаньях медью,
Оранжевым и зеленью, и в этом
Печальном свете плыл резной дельфин.
Над кружевом старинного экрана
Прекрасная, как вид на райский сад,
Лесная сцена: превращенье Филомелы,
110 Что варваром-царем была когда-то
Так дико изнасилована. Голос
Афинской девы, обращенной в соловья,
Один лишь грубому насилью неподвластный,
Всю наполнял пустыню; и поныне
Рыдает дева, и поныне соловей
Захлебываясь, щелкает и свищет
В нечистые бальзам вливая уши.
Предания глубокой старины
Со стен пытались говорить; и тени
120 Склоняясь, обветшалые, смотрели.
Шаги прошелестели по ступеням.
Ее власа под щеткою искрились,
В слова почти переливаясь, но
Все замерло, оборванное грубо.

"У меня что-то плохо с нервами. Совсем сдают к вечеру. Останься, а?
Поговори со мной. Почему ты никогда ничего не говоришь. Говори.
О чем ты думаешь? Что ты думаешь? Что?
Я никогда не знаю, что же ты думаешь. Думай! "

"Я думаю, мы на крысином Невском,
130 Где мертвецы порастеряли кости."

"О боже, что это за шум?"
Сквозняк под дверью.
"А это? Что они там вытворяют?"
Ничего, и снова ничего.
"Ты
никогда ничего не знаешь? Не видишь? Не
помнишь?

Я-то помню.
Ныне перлы, что было его глазами.
140 "Ты жив или нет? Есть ли хоть что-нибудь у тебя в голове?"
Но
"Моей любви лишиться навсегда-а-а..."
Так это элегантно
Так интеллигентно.

"Ну и что мне теперь делать? Что я буду делать?
Вот выскочу на улицу, в чем есть, и волосы распущены, вот так?
Что мы будем делать завтра? И вообще?"
Горячая ванна в десять.
А если будет дождь, то крытая машина к четырем.
150 И мы сыграем партию в шахматы,
Тря усталые глаза и ожидая стука в двери.

Когда Лилькин муж увольнялся из рядов,
Я ей так прямо и сказала -
ПОТОРОПИТЕСЬ ПОРА
Алик вот-вот вернется, приведи-ка себя в норму!
Он же захочет знать, куда ты спустила бабки, которые он тебе давал,
Между прочим, на зубы. Я же была при этом, уж мне ли не знать.
Выдери-ка все, Лилечка, и сделай-ка челюсть
Он говорил, на тебя просто нет сил смотреть.
160 И мне, кстати, тоже противно, и не мешало бы тебе подумать о
бедном Алике
Четыре года с автоматом, человек захочет пожить,
А не с тобой - найдутся другие.
- Другие? - говорит она. - Да, - говорю я, - другие.
Тогда я буду знать, кого благодарить, говорит она, и смотрит эдак
прямо на меня.
ПОТОРОПИТЕСЬ ПОРА
Не нравится, не слушай, можешь продолжать в том же духе,
сказала я.
Других и без нас хватает.
Только если твой Альберт сделает ноги, не говори, что тебя не
предупреждали.
170 Да стыдно же, говорю, выглядеть такой развалиной!
(А ей всего-то 31)
Ну, рожа у ней вытянулась, я, говорит, ничего не могу поделать.
Это все таблетки, ну, те самые, ты знаешь, чтобы не залететь.
( Она уже пять раз была в клинике, а на Жорке чуть не сдохла);
Мне, говорит, сказали в аптеке, что без побочных, но я с тех пор
уже никогда не чувствовала себя как раньше.
Да ты НАСТОЯЩАЯ дура, я говорю.
Если уж Алик не дает тебе покоя, тут никуда не денешься.
Но коли ты детей не хотела, зачем лезла замуж!
Короче, в воскресенье Алик наконец был дома,
180 Они запекли по этому случаю окорок,
И меня позвали, как говорится, с пылу с жару.
ПОТОРОПИТЕСЬ ПОРА
ПОТОРОПИТЕСЬ ПОРА
Спокнок Боб,
Спокнок Лиз,
Спокнок Шур,
Спокнок. Баиньки. Спокнок. Спокнок.
Спокойной ночи, милые дамы, спокойной ночи, спокойной ночи.

3. Огненная проповедь

Река последнего лишилась крова; листья
190Цепляются за берег, тонут. Ветер
Свистит ни для кого, поскольку нимфы
Разъехались. Державная Нева,
Беги себе, пока я допою.
Теченье не несет пустых бутылок,
Окурков, целлофановых оберток
И прочего - вещдоков летней ночи. Нимфы
Разъехались, и нет дружков их щедрых,
Младого племени, наследников тузов -
Ни их самих, ни даже адресов.
200У Женевского озера сидел я и плакал.
Державная Нева, беги себе спокойно,
Ведь я пою негромко и пристойно.
Но в вое ветра за моей спиной
Я слышу лязг и хохот костяной.

Влача с трудом живот свой склизкий,
Тащилась крыса возле отмели по тине,
А я удил себе в канале мутном
Декабрьским вечером за газовым заводом
Где спуск к воде, гадая праздно
210О батюшке покойном, о царе,
И о судьбе, постигшей позже брата:
Тела нагие, брошеные в яму,
Сухие кости на каком-то чердаке,
Тревожат крысы их своей возней...
Вдруг - звук рогов я слышу за спиной -
Моторов шум, то мчится Вася Свинкин
В дом к Ивановой вешнею порой.
Тот дом из лучших - лунный блеск в биде
И ... ножки моют в содовой воде.
220Et O ces voix d'enfants, chantant dans la coupole!

Щелк-щелк-щелк-щелк
Чики-чики
Так грубо изнасил'ной
Терей

Нереальный Невский
В коричневом тумане зимнего полдня.
Г-н Евгенидес, бизнесмен из Смирны,
Небритый, с карманами набитыми изюмом
(С.И.Ф. С.Пб.: документы по первому требованию)
230Позвал меня на демотическом французском
С ним отобедать в ресторане на Пушкарской,
А после и на уикенд в "Метрополе".

В лиловый час, когда
Усталые глаза впервые
За день взглянут не на конторский стол, а выше,
И сердца пламенный мотор дрожит подобно
Такси возле парадного подъезда,
Я, Тиресий, богиней ослепленный
И обреченный биться меж
240половинок жизни,
Слепой старик со сморщенною женской грудью, вижу:
В лиловый час, вечерний час, к отчизне
Несущий моряка с волной прилива
(И дом его родной все ближе, ближе...)
Как секретарша дома торопливо
Спускает завтрак в мусоропровод,
Из холодильника жестянки достает
И создает уют, меняет платье, -
Закатный луч позолотил шмутье
250За окнами, и нижнее белье
Не убрано еше с диван-кровати, -
Я видел все, и знал уже финал.
Я вместе с нею ее гостя ждал.
Вот он является, в карбункулах юнец,
Младший клерк какого-нибудь
"Общества с ограниченной отвественностью" или
"Товарищества на вере"
Плебей, на ком уверенность сидит
Словно шелковый цилиндр на псковском миллионере.
Он мыслит: пробил час; окончен ужин,
260Она уже зевает и устала,
К чему слова, здесь лишний такт не нужен -
Да и вообще-то нужно очень мало -
Две пятерни оглаживают карту,
Хотя маршрут известен наперед,
Своим тщестлавие питается азартом
И равнодушие приходит в свой черед.
( А я, Тиресий, то же претерпел,
Все это чувствуя, всей кожей это видя,
Я - тот, кто у фиванских стен сидел
270И с проклятыми говорил в Аиде.)
... Он ей дарит хозяйский поцелуй,
И уходит, нащупывая темные ступени.

Полоборота, быстрый взгляд в стекло -
Не более, едва ли об ушедшем
Хотя б полмысли - было и прошло,
И слава богу, что сие уже в прошедшем.
Зачем вы девушки... опять она одна,
Шагами меряет - от стенки до кровати,
Поставит музыку, покурит у окна,
280Причешется движеньем автомата...

"Ко мне та музыка подкралась по волнам"
Как запах корюшки в весеннюю путину,
О мореплавателях и землепроходцах
Напомнив... Перекличка куполов -
Здесь, у Николы, и морской собор - в Кронштадте,
И хрип гармоники (поет моряк безногий) -
И надо всем неизъяснимый свет
Софии Китежской, где нас с тобою нет.

Реки на граните
290Мазутный пот
Грузные баржи
Качает прилив
Миражем
Красного паруса взлет...
Гнилые бревна
Толкает борт
Заячий остров
Глазницы мостов
Причалы, доки
300Торговый порт
Вейалала лейа
Валлала лейалала

Весел удары
Потешный флот
С шипеньем воду
Режет бушприт
От царских взмахов
Трещит весло
И ялик бодро
310Летит вперед
Вейалала лейа
Валлала лейалала

Трамваи и пыльные деревья...
Охта родила меня, а Лиговка, знамо, сгубила.
На спуске к Обводному
Развела я колени

Мои ноги - у Нарвских ворот,
А сердце - у меня под ногами.
Как дело было сделано, он вдруг заплакал и говорит:
320Забудь, начнем все сначала.
Ну, я пожала плечами
И промолчала.

На песках Залива
Я вам сведу
Ничто с ничем.
Обломанные ногти грязных рук.
Мои старики - это такой народ.
Забитый народ - и не ждут уже
Ничего.
330Ла ла

Я прибыл тогда в Карфаген

Палящий палящий палящий палящий
Господи, выхвати меня отсюда
Господи, выхвати

Палящий

4. Смерть от воды

Флеб Финикиец четырнадцать дней как умер.
Забыл крик чаек и зыбь глубокого моря,
И доход, и убыток.
Морские течения нежно
340Перемыли, шепчась, его кости. Затерянный в горьком просторе
Миновал он и зрелость и юность
Погружаясь в водоворот.
Язычник ты или живешь по Писанью,
Кто б ты ни был, держащий штурвал, взыскуя попутного ветра,
Помни Флеба: как ты, был он высок и прекрасен,
Хотя ни слова о нем не сохранило преданье.

5. Что сказал гром

Вслед за факельным отблеском света на покрытых испариной лицах,
Вслед за холодным молчанием в садах,
За агонией в камнем одетых столицах,
350В орущих и плачущих тюрьмах и дворцах,
и раскатом
Весеннего грома над горами, застывшими в отдаленьи,
Он, живой, ныне мертв,
Мы, что жили, теперь умираем,
Допивая по капле терпенье.

Здесь нет воды, но только скала,
Скала, и нет воды, и дорога в песке,
Дорога, вьющаяся среди гор,
Скалистых гор без воды.
Была бы тут вода, мы б могли припасть и напиться,
360А среди этих камней даже мысли не примоститься.
Наш пот сух и ноги в песке,
Если б только была вода среди этих скал -
Но даже плюнуть не может гор кариезный оскал...
Ни сидеть, ни лежать, ни стоять невозможно в проклятых горах -
Лишь всухую гром сотрясает прах.
Нет даже одиночества -
Какие-то красные рожи
глядят из потрескавшихся лачуг.

Если бы только была вода
И не было скал
370Если б были скалы,
Но также вода
Вода,
Родник,
Лужица среди скал,
Хотя бы плеск воды,
А не стрекод цикад,
И шелест высохших трав,
Плеск воды за скалой,
Где пустынник-дрозд
380Выводит в сосновых ветвях:
Кап-кап кап-кап кап-кап,
Но здесь нет воды.

Кто этот третий, что всегда идет рядом с тобой?
Когда я пытаюсь считать, нас только двое,
Но когда я гляжу вперед на кремнистый путь,
Краем глаза я вижу: есть третий рядом с тобой
В коричневом плаще с опущенным капюшоном.
Я не знаю даже, мужчина это или женщина.
Но кто тогда идет по другую сторону от тебя?

390Что это за звук в вышине?
Шепот материнских жалоб.
А безлицые орды под капюшонами, несущиеся
По бесконечным равнинам, спотыкаясь, на растрескавшейся земле,
В кольце горизонта?
Что это за город над горами
Рушится и меняет форму и взрывается в фиолетовой дымке?
Падающие башни
Иерусалим Афины Александрия
Вена Лондон
400Нереальны

Женщина натягивала свои длинные черные волосы на гриф
Руки, и нашептывала музыку на этой струне,
А летучие мыши с лицами детей под ее мотив
Свистели и хлопали крыльями по стене.
И вниз головами сползали с верхних рядов.
На первернутых башнях колокола звонили -
Лишь цитата из памяти - те, что некогда время хранили
И в пересохших колодцах эхо живых голосов.

В пересохшем озере среди гор
410В бледном лунном свете поет трава
Над могилами Китежа с церковью рядом -
Есть там церковь пустая, лишь ветра жилище.
В ней окон нет, и дверь скрипит,
Сухие кости не грозят никому...
Петушок прокричал - на незримом коньке -
Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!
Вспышка молнии. Влажного ветра порыв
Несущего дождь.

Ганг обмелел и поникшие листья
420Ждали дождя, пока черные тучи
Собирались вдали над Химавантом,
Джунгли присели, сжались в молчаньи.
И тогда гром сказал:
DA
Datta: что же мы дали?
Мой друг, кровь, что стучит в моем сердце,
Безумная смелость раздачи мгновений,
Которых возраст благоразумия никогда не сможет вернуть,
Этим, и этим только, мы существовали,
430Об этом не прочтешь в наших некрологах,
Или в воспоминаниях, затканных благосклонным пауком,
Или под печатями, сломанными сутулым нотариусом
В наших опустевших квартирах.
DA
Dayadhvam: слышал я, как ключ
Повернулся однажды в дверях - и только однажды.
Мы все думаем о ключе, каждый в своей тюрьме,
Думая о ключе, этим лишь укрепляем тюрьму.
Лишь к ночи эфирные слухи
440На миг возвращают к жизни
Сломленного Кориолана.
DA
Damyata: лодка ответила
Радостно, рукам, знакомым с веслом и парусом,
Море было спокойно, и сердце ваше
Забилось бы радостно, когда б
Звано оно было, послушное
Надежным рукам.

450На берегу пустынных волн
Сидел я с удочкой. Безводная равнина - за мною.
Наведу ли я когда-нибудь порядок в своих землях?
Дворцовый мост падает, падает, падает.
Poi s'ascose nel foco che gli affina
Quando fiam uti chelidon - Ах, ласточка, ласточка...
Le prince d'Aquitaine a la tour abolie.
Эти обломки я выудил и сложил у моих развалин.
Вам это должно подойти. Мышкин отбывает 3 мартобря.
Datta. Dayadhvam. Damyata.
460 Shantih. Shantih. Shantih.
  Очень бы хотелось узнать ваше мнение об этом переводе.

0
Ответить
Прокомментировать

Это "Псалом" Пауля Целана (1963). Здесь можно узнать оригинал и русские переводы: http://magazines.russ.ru/inostran/1999/12/celan.html  Стихотворение говорит о том, как возможна жизнь после катастрофы. Вернуть погибших невозможно, есть только поминальный призыв, этот "никто", поминающий всех погибших, но не способный их вернуть. Но этот призыв благословен потому, что "мы цветем тебе навстречу", мы можем не просто услышать этот призыв или произнести, но быть захваченными этим призывом. Мы сами -- ничто, мы сами среди поминаемых, потому что мы существуем только расцветая; пока мы не расцвели, мы не можем сказать, что мы сбылись. Цветение обычно понимается как эфемерное состояние, но для Целана расцвести -- и значит, прийти в состояние экстаза, перехода, стать "розой никому": не просто отзывающейся на зов, но пребывающей в этом зове, вызванной этим призывом из небытия. "Сияющий грифель души" пишет в небесах "пурпурное слово" над "тернием", иначе говоря, над мученичеством выводит поминальный псалом, который и оказывается псалмом славы. Царственное слово является только там, где мученичество пережито как затронувшее всех, когда каждый почувствовал иглу тернового венца, когда каждый с теми, кто был убит в печах смерти, превратившись в "грифель". 

13
-1
Прокомментировать

Действительно, вряд ли уместно говорить о том, существует ли какое-нибудь "главное стихотворение XX века". Для одного таким стихотворением будет текст Целана, а для другого - текст Одена. Разнообразие огромно, потому что в течение прошлого столетия было написано множество восхитительных текстов на всех европейских языках. Возможно, больше, чем в какой бы то ни было период. С другой стороны, вообще непонятно, как определить этот самый XX век: где его начало, а где - конец? Например, французский философ Ален Бадью ввел специальную категорию "Век поэтов" для обозначения эпохи, когда поэзия в ряде вещей временно потеснила философию. Среди прочих авторов, Бадью помещает в эту категорию Артюра Рембо и Стефана Малларме, которые дали свои ответы на вопрос "Что такое человек с приходом модерна?" Лично для меня, в этом "растянутом двадцатом веке" главным стихотворением будет "Спящий в ложбине" (в долине) Артюра Рембо, потому что в этом тексте происходит радикальное изменение оптики, сказавшееся на последующей поэзии. Нет смысла искать его по-русски, потому что все русские переводы - плохие. Но я попытаюсь объяснить, что именно там происходит, чтобы было понятнее, почему Le dormeur du val - по-моему - главное стихотворение века. Грубо говоря, этот текст не является самостоятельным: он был ответом на стихотворение де Банвилля, которое было посвящено аналогичной теме: смерти солдата во франко-прусской войне. Но де Банвилль начал свой текст с констатации этой смерти, и это было совершенно в духе XIX столетия, еще не способного на создание "спецэффектов", на превращение культуры в спектакль, а жизни - в индустрию. В то же время Рембо начинает свой текст с описания долины, которая сравнивается с дырой (trou), с неким проемом, разъемом. Затем взгляд перемещается на спящего у ручья солдата, а уже потом взгляд обнаруживает две дыры (опять trou) в теле солдата. Всё сделано так, чтобы это было неожиданно. Важно читать стихотворение Рембо именно вместе с текстом де Банвилля, чтобы чувствовать трансформацию зрения, самого способа смотреть, который станет доминирующим с появлением кино. Также следует держать в голове франко-прусскую войну, которая привела к торжеству "немецкого духа", к победному завершению строительства немецкой империи и, в конечном счете, спровоцировала Первую мировую войну. Артюр Рембо со свойственным ему юношеским максимализмом как бы подспудно воспевает красоту войны и ординарность смерти на войне. Эстетизация войны, как сейчас стало понятно, превратилась чуть ли не в отличительную черту XX и XXI веков. Можно бесконечно сокрушаться по поводу Второй мировой войны, но в каком-то смысле в одном пункте она схожа с войной в Донбассе или войной в Ираке: во всех случаях имеет место эстетизация. Разве что только в двух упомянутых войнах есть зрители, а во Второй мировой их не было, ведь все были участниками (можно сказать, что она была тотальной инсталляцией). Рембо первым уловил это, кроме того, смерть в Le dormeur du val - это "всего лишь смерть", она ограничена телом, она не превращается в повод поговорить о чем-нибудь еще: тело - это последняя граница, которую еще можно определить (как у нищего нет ничего, кроме его тела, так и у солдата есть только тело: "Дано мне тело, что мне делать с ним", - писал другой поэт, Мандельштам).

9
-1
Прокомментировать

Я думаю, что "1 сентября 1939 года" У. Х. Одена. Для англоязычной поэзии этот стихотворение является абсолютно каноническим.  Но на русский язык она к сожалению до сих пор не переведена так чтобы сохранилось её скорбная торжественность человека который говорит о большой исторической трагедии, и одновременно - интонация глубоко частная, интонация   растерянного мучжины в случайной уличной забегаловке (dime), который оглядывается вокруг, понимая что всё что он видит вокруг больше не будет таким же уже никогда. Оно выражает принципиальный опыт переживания истории как несоразмерной никакой отдельной жизни трагедии, причём трагедии создаваемой с помощью новейшей техники (небоскрёбы, аэропланы и т.д.) который именно в ХХ веке стал массовым.

5
-1
Прокомментировать
Ответить