Елена Пинчук
март 2016.
3160

У нас сейчас в искусстве все еще эпоха пост-модернизма? Что должно случиться, чтобы нашлось новое слово? Может ли то, что сейчас, постфактум быть переназвано?

Ответить
Ответить
Комментировать
0
Подписаться
13
5 ответов
Поделиться
Ответ партнёра TheQuestion

Со словом «постмодернизм» сложно расстаться, потому что никто не знает, что оно значит. У него негативное значение. Что такое модернизм, понятно. Но это стало понятно уже после того, как он закончился, благодаря постмодернистской критике модернизма. А постмодернизм тоже уже давно критикуют, но до сих пор не очень понятно, что является предметом критики. Уже не принято считать, что искреннее высказывание невозможно, что любое высказывание — это цитата, что автор умер; в общем, все то, что лежит в основе творчества покойного Умберто Эко. Но постмодернизм не сводится к этим расхожим концепциям, и до сих пор не найдена общая рамка, которая заключила бы его в себя весь. Когда она будет найдена, тогда эпоха и закончится. И в этот момент, может быть, у нее появится совсем другое название. 

15
Прокомментировать
АВТОР ВОПРОСА ОДОБРИЛ ЭТОТ ОТВЕТ

У нас сейчас в искусстве эпоха пост-модерна всё ещё сильна, однако уже примерно с 2011 года отмечают появление, или правильнее становление, новой эпохи — метамодерна. Суть его, метамодерна, в «маятниковом» движении между цинизмом пост-подернизма и «наивностью», пафосом модернизма.

14
Прокомментировать

Постмодернизм - это своего рода школа диалектики в истории, модерн был тезисом, на смену ему пришел антитезис - постмодерн. Есть хорошая фраза "Зло существует для того, чтобы добро не изнасиловало человека". Есть конструкция и есть деконструкция. Все мы хорошо помним, как возведение конструкций "добра" без оглядки на их деконструкцию, слепая вера в "идеалы" сползают в фашистские и тоталитарные практики. По сути постмодерн - это идолоборчество, борьба с идолопоклонством, совершенно необходимая прививка от однополярного мышления.

В глаза социальным утопиям 20 века, с непробивной серьезностью воздвигающим бетонные памятники своей святости, смотрит с ухмылкой искусство постмодерна, разбивающее в дребезги эту серьезность, а заодно и все социальные неврозы, которые так усердно копило общество на протяжении веков. А как же мораль, добродетель, истина, спросите вы?... Но принадлежала ли вся прошлая культура к "добродетели" вообще? Не было ли все это фарисейством, мощнейшей привязкой к форме, позволявшей вырезать тысячи инакомыслящих, и не имевшей за собой никакого качественного содержания? Истина проверяется тем, насколько легко она расстается с формами собственных практик, насколько просто отказывается от всего внешнего, сохраняя внутреннее, насколько свободно общается со своим антитезисом, насколько непринужденно ступает по грязи. Об этой, такой непривычной человечеству истине пророчествовал Ницше словами Заратустры: "Я дал обет удаляться от всякого отвращения". Ее предчувствовал Герман Гессе, рассуждая о Достоевском в "Письмах по кругу" и предсказывая появление какой-то новой, опасной и жуткой святости.

Ситуация постмодерна - ситуация юродивого, срывающего скатерть со стола псевдоблагополучной пристойности.

Сергей Иванов в своем исследовании юродства как культурного феномена пишет: "Почему юродствует юродивый? Поскольку наше исследование предпринимается с историко-культурных позиций, вопрос этот можно переформулировать так: что заставляет социум усматривать святость за безумием или дебошем? Даже для тех, кто признает существование святых как некую априорную данность, нелегко ответить на вопрос, зачем юродивый покушается на христианские нормы, искушая "малых сих". Ведь известно, что "невозможно не придти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят". Заведомо гораздо более удивительным предстает этот феномен, если исходить из того, что сам "возмутитель спокойствия" есть плод мифотворчества православной культуры. Зачем же она его породила? Видимо, причину невероятной актуальности юродства в России надо искать в ориентации русской культуры на Абсолют, скрывающийся за обманчивым фасадом реальности. Чтобы пробиться к последней правде, на многое можно пойти. Религиозный философ и историк Лев Карсавин писал: "Кроме адского огня, нет силы, которая могла бы уничтожить нечестие и ложь, скрывающиеся под маской богословского благополучия и религиозной слюнявости. Одна лишь Истина не боится адского глума". Этим глумом и занимается юродивый. У него свой взгляд на проблему добродетели и греха. Для него "добро" никак не связано с обыденным представлением о том, что такое хорошо".

Ситуация постмодернизма - это ситуация обнуления привязанности модерна к внешней стороне, к "красивости", к обертке, к трактиру у входа в трансцендентное. Обнулив ценность трактира, к которому так прикипело человечество на протяжении всей своей истории и перевернув в нем столы, мы получили шанс на ту самую жуткую и опасную святость, непривязанность сознания к земным раздражителям и шаблонам, торжество не внешнего, но внутреннего, действительно лежащего ЗА пределами земных координат.

Метамодернизм - это канатоходец, балансирующий над безднами, побывавший в них, но сумевший подняться над ними. Эти две бездны - модернизм и постмодернизм, которые оборачиваются гибелью для тех, кто играет в них всерьез.

На грани, где соединяется несоединимое - рождается истина. Ключ к свободе от вещей и оценочного суждения лежит там, где сходятся противоположности, где обнуление минуса и плюса дает нам шанс выхода в бесконечность, в ноль, который есть все и ничего одновременно, в его наполненной пустоте открывается лазейка в другое измерение.

Сознание, не привязанное к вещам, наблюдающее их извне, без слияния, не усевшееся ни на один стул, получает возможность соскользнуть в свою родину - в неизмеримое - именно этим пытается заняться на заре 21 века метамодерн.

10
Прокомментировать
Читать ещё 2 ответа
Ответить