Лена Бурова
март 2016.
733

Почему после смерти Л.Н.Толстого среди писателей появилась мода его не любить?

Ответить
Ответить
Комментировать
0
Подписаться
3
1 ответ
Поделиться
АВТОР ВОПРОСА ОДОБРИЛ ЭТОТ ОТВЕТ

Не совсем "не любить" его стали, и совсем не ко Льву Толстому эта самая, как Вы сказали, нелюбовь проявлялась. Все упрекали Толстого в создании новой религии, но чтобы религия эта действительно укрепилась и стала жительствовать среди народа -- оставалось только главному пророку отойти в мир иной. 
Можно почитать переписку Горького с Амфитеатровым, где затрагивается тема кончины Льва Николаевича.
Дальше приводятся выборочные части из их переписки, опубликованной в двухтомном издании "Переписка Горького":

Амфитеатров -- Горькому

Fezzano. 1910.XI.14

Дорогой Алексей Максимович.

Так взволнован "концом Толстого", что не могу ни о чем другом думать. Если это не кончится полицейско-Софьиной комедией, то это -- начало религии... Помните, что я в "Современниках" писал.

Молодчина старик! Честно загнул конец свой. Лишь бы не испакостили родня и сердобольные друзья.

---------------------------------------------------------------------

 Горький -- Амфитеатрову

[Капри. 17 ноября 1910 г.]

Бесстыдно и неукротимо реву, как только представлю себе его лежащим лицом в небо, с руками, сложенными на груди, и эти монгольские скулы, по которым уже не побежит его большая умная улыбка. Вот она -- монашенка! Пришла и увела -- навсегда. Почему, ну почему мне, когда я прочитал о его уходе из дома, представилось, что идет он по киевскому шоссе и -- монашенка рядом, черная монашенка выше его ростом?

Чувствую себя сиротой. С утра сижу, пишу о нем, чтоб хоть так немного погасить тоску. Написал Короленке, вот вам пишу теперь и, с поражающей ясностью, вижу эту милую маленькую, угловатую фигуру, с большущей головой.

Вы правы, конечно, теперь начнут "творить легенду", и это будет противно, будет вредно для страны.

Не святой он, а человек, который даже и нам, не согласным с ним, был и ближе, и дороже бога, был милее и понятней всех святых. Дивная гордость наша, колокол правды, на весь мир гремевший,-- замолк! И -- когда? Уже и без этого горя мы согнуты даже до земли.

Национальный гений ушел из жизни нашей.

А тут еще представляешь неизбежное это звериное рыкание и хрюканье скотское, кое поднимается у гроба его, и лицемерный плач тех, кто считает себя наследниками его души -- его необъятной души!

Вот когда захотелось мне в Россию, чтобы там, на месте, на ярмарке лицемерия, тщеславия и всякой скверны сказать -- цыц!

Невыносимо тоскливо, и не глаза -- сердце плачет. Какой конец! Как это многозначительно и глубоко вышло у него. Осиротела Русь. Эх, А. В., прокляты мы, брат, каким-то злым проклятием.

Жди третьей смерти -- это всегда так бывает: трое уходят один за другим. Вот и теперь Муромцев, Толстой и -- еще кто-нибудь по скорости за ними отойдет.

А мы останемся, и дело наше -- с нами.

Нам -- бороться против религиозной легенды.

Вижу соотечественников: ходят друг к другу и рассуждают: как -- служить панихиды али нельзя? С одной стороны -- следует: демонстрация, с другой -- не следует: не церковник4. Очень мучаются, наверное, болваны.

Ко мне уже заявились корреспонденты, интервьюэры, подают телеграммы. Я ничего не буду писать о нем, ни здесь, ни в России. Не могу. И венка -- не возложу: все это не идет к нему, все может оскорбить его великую память.

---------------------------------------------------------------------------

Горький -- Амфитеатрову

[Капри. 21 ноября 1910 г.]

"Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть" -- красу этих слов -- всегда чувствовал, но -- никогда они не доводили меня до слез и рыданий, и не представлял я, что эта смерть, столь естественная и неоднократно извещавшая о близости своей, придя, так яростно ударит по сердцу. Как будто выкусили большой кусок души моей, и овладело мною горестное чувство сиротства, и кажется, что в сердце России тоже открылась черная дыра, копошатся в ней буйно черви разные -- когда теперь зарастет она, закроется?

Отошла в область былого душа великая, душа, объявшая собою всю Русь, все русское,-- о ком, кроме Толстого Льва, можно это сказать?

Конечно, я не принимал корреспондентов и не принимаю, и не буду, и не хочу, не могу писать для публики -- черти и газеты с нею, а я ополоумел, кажется. Очень тяжело мне, невыразимо.

Уговариваю себя: да ведь ты едва ли и любил его? Ведь -- не согласен ты с ним и враждебен даже тебе он, проповедник пассивного отношения к жизни, человек, воплотивший в огромной душе своей все недостатки нации; он последняя -- быть может -- вспышка древней русской крови -- крови, отживающей свой век?

А что в том? Доводы разума -- не влияют, и душа болит все мучительней, бегаю, как волк по клетке, и бешенствую на кого-то, и на всех, и на саму смерть; пошлейшая и глупейшая вещь смерть, когда она отводит от нас Толстых. Какая-то старая дева, бесплодная, завистливая и мстительная по зависти своей, и мне кажется, что я вот вижу плоскую рожу ее и отвратительное, ехидное торжество на ней.

Думать ни о чем не могу, все о нем только, и все вспоминаю, как он был, что говорил -- вот человечище, который поистине -- был! В былинном эдаком, колоссальном смысле слова -- был!

Но -- господи! -- если бы газеты догадались хоть на этот раз вести себя человечески -- если бы они писали меньше и не так -- мимо!

Что-то начинается там: не то "легенду творят", не то скандал у гроба величайшего из русских людей. Запах -- противный и гнилой. "Младая жизнь" играет, видимо.

Удивительное равнодушие -- поистине мертвое! -- обнаруживают соотечественники, живущие здесь.

А каприйцы -- не ясно понимая, но что-то чувствуя -- удручают сожалениями и сочувствиями. Смотришь им в красноречивые уста и думаешь: братцы, хороший вы народ, деликатный, а все-таки это не раскусить вам -- нет!

Письмо написано на следующий день после смерти Л. Н. Толстого (7/20 нояб. 1910 г.).


------------------------------------------------------------------------


Амфитеатров -- Горькому

Fezzano. 1910.XI.23

Дорогой Алексей Максимович, ужасно мне жаль, что Вам так жутко пришлась смерть Льва Николаевича. Чего Вы уж так? Ведь, собственно-то говоря, он уже лет пятнадцать как умер, а выходы его из яснополянской могилы были столько же полезны, как появление привидения. Я не любил его последнее десятилетие, но на меня, как я и писал Вам, произвело сильное впечатление его предсмертное путешествие -- желание большого и благородного зверя нарушить неволю свою и хорошо, честно умереть. К сожалению, и то не вышло, и то милая русская публика испакостила и обратила в постыднейший спектакль. Знаете ли, жутко делается, когда видишь, среди какой швали прошла жизнь Толстого! И это я пишу не только о родне: с них что взять -- хозяева золотого рудника! -- Но и обо всей этой публике, толпившейся между ним и роднёю. Хоть убей, не понимаю, зачем всем этим умным господам необходимо, чтобы попы служили по Л. Н. панихиды и хоронили его церковным порядком. Чертков противен донельзя. Угодники мои! Какое это великое несчастье, когда поблизости к огромному таланту заводится дурак с характером и начинает законодательствовать и вещать! А Сергеенко. Впрочем, ну их всех к чёртовой матери!

----------------------------------------------------------------------------

Горький -- Амфитеатрову

[Капри. Ноябрь, не ранее 25, 1910 г.]

Что вы его не любили -- не удивляюсь, ибо сам часто питал к нему чувство, ненависти близкое, а все же смерть его принимаю как мое, личное горе. И -- не могу иначе, ибо -- хорошо очень помню, глубоко он сидит в душе.

9
Прокомментировать
Ответить