Ответить
The Question
март 2015.
3366

Кто придумывает историческую периодизацию и какого этапа после нового и новейшего времени нам следует ожидать?

ИсторияНаука
Ответить
Комментировать
0
Подписаться
5
2 ответа
Поделиться

Периодизацию истории разрабатывают ученые, изучающие длительные исторические процессы и выделяющие в них на основе наиболее характерных черт определенные этапы. Всякая периодизация носит условный и инструментальный характер: это то, о чем договариваются и что служит инструментом познания прошлого.

Хронологические границы этапов также условны: переход от одной эпохи к другой совершается постепенно, в разных сферах жизни изменения происходят с разной скоростью. Периодизация не носит универсальный характер. Наиболее распространена периодизация истории Западной Европы, но она не вполне применима к истории Китая или Индии. Ведутся дискуссии о вариантах периодизации. Существуют понятия «долгое Средневековье», «долгий XVIII век» и так далее.

«Новейшее время» в мировой науке не используется. Принято понятие Modern Time, охватывающее период с XVIII века до наших дней.

Но примерно с конца XX века начался переход к новой исторической эпохе. Как она будет называться, станет понятно только следующим поколениям.

Периодизацию придумывают интеллектуалы. В современном обществе хранителями исторического знания выступают в первую очередь «историки» как профессиональное сообщество, соответственно, они же выступают и авторами периодизаций или же легитимизируют периодизации, возникающие вовне.

Историческое сообщество влиятельно в рамках так называемых «общих периодизаций»: поскольку дисциплинарный статус историков, например, языка или историков философии — иной, они в первую очередь, как правило, определяются в качестве, соответственно, лингвистов или философов, и уже затем из границ своей дисциплины осуществляют историческое исследование. Данная ситуация проявляется и в признании обособленных, автономных периодизаций. Однако это отнюдь не обязательно так: если историческое знание обладает большой идеологической значимостью (как, например, в рамках советского марксизма), то возникает стремление упорядочить все локальные периодизации, включив их во всеобще-историческую (инодисциплинарная периодизация в этом случае выступает частным случаем — детализацией общей схемы).

Потребность упорядочивать исторический материал, помещать прошлое в некоторые схемы — если угодно, «врожденная потребность» человеческого разума. В этом отношении простейшие схемы не имеют авторов: например, в разграничении «древности» и «современности» («нового»), где длительность «новизны» (насколько глубоко она простирается в прошлое) — контекстуальна, в зависимости от того, что именно обсуждается и в какой ситуации.

Чем выше значимость истории для данного общество, чем более оно стремится осмыслять себя через историю, тем, соответственно, выше значимость периодизаций, поскольку каждая периодизация выступает предельно сжатой интерпретационной схемой (как и всякая схема, допускающей различные варианты «развертывания»).

Наиболее привычные периодизации исторического процесса восходят к XVIII — XIX векам, а их генеалогия напрямую ведет к эпохе Ренессанса — и далее, в прошлое, уже несколько менее прямолинейно, к христианским интерпретациям исторического процесса (IV век). Современные расхожие периодизации воспроизводят линейные схемы исторического процесса: время направлено (а не циклично), оно одно для всех, и, соответственно, можно совпасть с «современностью» или в той или иной степени отставать от нее (что означает: находиться на другом историческом этапе) или же двигаться в обратном направлении (регрессировать). Стоит отметить, что в подкладке подобного понимания легко обнаружить христианские основания — постулат единства человеческого рода и единства спасения, универсальность благой вести (Христос приходит в истории один раз и для всех — второе пришествие явится концом истории — а христианское Священное Писание легко допускает «историзацию»: от сотворения мира до конца истории, от книги Бытия до Откровения Иоанна Богослова).

Впрочем, современные периодизации восходят, как уже сказано, не прямо к первым христианским интерпретациям истории, а к Ренессансу, когда упрочивается триадическое деление («античность» — «средний век» — «современность» [новое время]) – которое можно наблюдать, например, у Иоахима Флорского (XII век), делившего священную историю на три времени: Бога Отца (Ветхий Завет, до Воплощения), Бога Сына (Нового Завета, от Воплощения) и Святого Духа (Третьего Завета). Однако упрочиваются схемы подобного рода в качестве осмысления исторического процесса с конца XVIII века, по мере возрастания историзации европейских обществ. «Новое время» в этих схемах — это время «современности», то есть возникновения того типа общества, тех типов человеческих отношений и мировоззрения, которые остаются присущими и «нам».

Если мы предположим, что привычное для нас линеарное восприятие истории сохранится, то простейшим ответом на предложенный вопрос о том, что будет после «нового», «новейшего времени», выступит перемещение границ: «наше» время останется для нас «современностью», тогда как предшествующий период получит какое-либо уточняющее наименование, — или же «поздний модерн» станет «развитым», «кризисным» или каким-либо ещё, следующим за вошедшим в обиход понятием «раннего модерна».

Споры о начале «Нового времени», соответственно, распадаются на два рода: это споры о том, что составляет существо «современности [модерна]», и споры фактические, между теми, кто одинаково понимает сущность «современности», но расходится в интерпретации исторических данных.

Наиболее популярными рубежными годами, претендующими на статус начала «современности» («Нового времени»), выступали и зачастую упоминаются по сей день:

1453 — падение Константинополя;

1492 — открытие Америки;

1517 — начало Реформации;

1640 — начало Английской революции;

1789 — начало Французской революции.

Понятие «Новейшего времени» — принадлежность преимущественно советской исторической традиции: рубежной датой здесь выступает 1917 год, Октябрьская революция и появление первого социалистического общества, то есть начало перехода от капиталистического к коммунистическому обществу (напомню, что согласно «Коммунистическому манифесту» 1848 года коммунизм станет концом предыстории человечества и началом его истории; схема «конца истории» здесь прослеживается со всей очевидностью, но с измененной интерпретацией: то, что осмыслялось как «история», здесь получает значение «предыстории», равно как «человеку» в собственном смысле слова еще только предстоит возникнуть). В других историографических традициях предпочитали и предпочитают говорить о «позднем модерне» и тому подобном.

Понятие «постмодерна» оказалось в последние десятилетия и популярным, и (в том числе в силу популярности) весьма многозначным. В наиболее общем смысле оно означает утверждение «завершения “модерна”», где под «модерном» понимается предшествующий исторический этап (уже как имя собственное, а не «современность»): западное общество претерпевает радикальную трансформацию и принципиально отличается от состояния, например, 1920 – 1930-х годов. Принципиальность отличия заключается в исчерпании прежней логики развития (в этом смысле мы по прежнему можем говорить о едином «модерне» — от ранних стадий XVII – XVIII века до середины XX века) и фиксации появления качественно нового (что пока затруднительно охарактеризовать одним термином, поскольку не ясно, какие из качественно новых явлений являются выражением фундаментальных, долгосрочных процессов, а какие — вторичны и относительно скоропреходящи). Помимо прочего, «постмодерн» отмечает и нахождение самих судящих в «двух временах»: сформировавшиеся или по крайней мере опирающиеся на интеллектуальные схемы «модерна», они в пределах своего существования оказываются уже в иной исторической эпохе, и термин позволяет зафиксировать этот перелом, отличность нового опыта от привычного, невозможность экстраполяции наличных интеллектуальных схем, их частичной модификации, потребность в новом осмыслении. Вместе с тем «постмодерн» понимается и как завершение «модерна» уже в значении общей для всех (живущих исторической жизнью) «современности», представая либо как синоним «конца истории», либо как конец единой истории и единой «современности».