Почему бунт и бунтарство получают у представителей Франкфуртской школы исключительно положительное значение как сверхценность культуры?

Ответить
Ответить
Комментировать
0
Подписаться
12
3 ответа
Поделиться

Начать отвечать на вопрос следовало бы с нескольких оговорок: во-первых, бунт не становится "сверхценностью культуры", а всего лишь приобретает определенную значимость с точки зрения критической теории, а во-вторых, происходит это не у всех представителей Франкфуртской школы, а лишь у определенных из них. Я бы даже сказал - у определенного. Герберт Маркузе с этой точки зрения представляется единственным автором среди теоретиков Франкфуртской школы, в работах которого концептуализация бунта принимает в той или иной степени оформленный вид. Но об всем по порядку.

Критическая теория общества - расхожее название теоретического проекта, разрабатываемого авторами Франкфуртской школы. Критическая теория общества появилась в качестве реакции на определенные проблемы, связанные с марксизмом, его теоретическим и историческим наследием, в частности, с несостоятельностью ряда прогнозов Маркса относительно хода развития капитализма и исторической роли рабочего класса, которую последний должен был сыграть. Один из замыслов проекта критической теории заключался в реанимации марксизма и его критического духа. Началось все с обращения к ранее неизвестным, текстам Маркса раннего периода его творчества - "Экономическо-философским рукописям 1844 года", которые позволили переоткрыть Маркса и отделаться от его экономизма и материалистической версии философии истории. Ранний Маркс в интерпретации философов Франкфуртской школы - это не экономист, но в первую очередь гуманист, основная претензия которого к капитализму заключается в его принудительном сдерживании развития человеческого потенциала и многогранной личности. То наблюдение, что рабочий класс не стал носителем классового сознания, которое должно было стать исходным пунктом его революционной деятельности, и продемонстрировал готовность променять революцию на успешную социальную интеграцию, поставило перед авторами Франкфуртской школы ряд вопросов, связанных с идеологией. Именно поэтому место категорий политической экономии, ключевых для Маркса, занимают категории других дисциплин, в частности, психоанализа Фрейда, более подходящих для той перспективы критики, которую избрали авторы Франкфуртской школы. Пожалуй, единственное, что коренным образом отличало проект Маркса от проекта Франкфуртской - политический пессимизм, свойственный последним. Единство теории и практики - одно из базовых требований критической теории к самой себе, которое чем дальше, тем больше не выполнялось. Так, к началу 50х годов внимание к политической стороне вопроса сохранял один лишь Маркузе, своими идеями вдохновивший движение "Новых левых". Маркузе, в отличие от, скажем, Адорно и Хоркхаймера, так же разочаровавшихся в пролетариате как в революционной силе, не оставил попыток найти в данной социальной реальности те силы или тенденции, которые могли бы привести к изменению социального порядка или хотя бы свидетельствовать о такой возможности. Это важное требование, которое отвечает за то, чтобы критический проект не был утопическим: так, у Маркса силой грядущих изменений становится пролетариат, который исключен из утвержденного социального порядка и одновременно с этим олицетворяет не частный классовый, но интерес человечества в целом.

В известной работе "Эрос и цивилизация" 1955 года он, к тому моменту уже проживающий в США, предлагает философскую критику цивилизации, описывая процесс ее развития как процесс увеличения контроля общества над индивидом и процесс усиления репрессивного принуждения к труду, осуществляемый за счет подавления Эроса. Причем, сложность в том, что это подавление осуществляется не средствами внешнего принуждения, а укоренено в структуре самой морали, ограничивающей проявления сексуальности и утверждающей необходимость разумного контроля над чувствами. История разума, таким образом, - это история его инструментализации, подавления сексуальности, или чувственности, в пользу роста производительности труда и сохранения репрессивного социального порядка.

В другой известной работе 1964 года "Одномерный человек. Исследование идеологии развитого индустриального общества" Маркузе, показывает, как идеология потребления, характерная для развитого индустриального общества, растворяет в себе социальные и классовые конфликты, исключает возможность сопротивления, делая конформизм наиболее подходящей для комфортного существования моделью поведения. Это принципиальный момент: главная проблема для критики заключается в работоспособности идеологии общества потребления, которая отвечает за удовлетворенность индивидуального сознания своим положением внутри социального порядка, несмотря на его репрессивность, исключая революционное напряжение из общего фона социальной жизни. Поэтому эмансипация - главная задача критической теории, в версии Маркса предполагающая экономическую эмансипацию рабочего класса, у Маркузе понимается как эмансипация из-под оков репрессивного инструментального разума и идеологии развитого индустриального общества, эмансипация чувственности. Именно в "Одномерном человеке" Маркузе обращает внимание на те социальные силы, которые в условиях политической импотенции рабочего класса могут привести к социальным изменениям. Надеяться в такой ситуации Маркузе предлагает на тех, в чьем сознании еще осталось место, свободное от действия идеологии благополучного западного общества потребления, то есть, с одной стороны, на революционно настроенных студентов/интеллектуалов, способных критически осмыслять ситуацию и сохраняющих дистанцию по отношению к данной идеологии, а с другой, на исключенных из этого общества - расовые и национальные меньшинства, безработных. Поэтому бунт в условиях невозможности революции становится чем-то вроде политического действия, направленного на дискредитацию данного социального порядка и одновременно демонстрирующего возможность иных форм социализации и жизни, нежели идеологически одобряемые, за что и получает положительную оценку у Маркузе.

28
-1
Прокомментировать

Не экспертное мнение.

Отношусь к этому спокойно, любое действие в истории «сверхважное». Эффект бабочки. Воспринимаю все как-то ровно. Люблю я тему таких событий с точки зрения психологии, чем-то такое заявление похоже на «Наши мальчики погибли не зря.

Если интересно что это, добавил снизу

0
-1

Наши мальчики погибли не зря

Как ни парадоксально, чем больше жертв мы приносим воображаемому мифу, тем упорнее за него цепляемся, потому что отчаянно хотим придать смысл этим жертвам и причиненным нами страданиям. В политике это явление известно как синдром “Наши мальчики погибли не зря”.

В 1915 году Италия вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты. Она провозгласила своей целью “освобождение” Тренто и Триеста – двух “итальянских” территорий, “несправедливо” удерживаемых Австро-Венгерской империей. Итальянские политики сотрясали воздух пламенными речами, клянясь восстановить историческую справедливость и обещая возродить славу Древнего Рима. Сотни тысяч итальянских добровольцев устремились на фронт с криками: «За Тренто и Триест!» Они полагали, что это будет прогулка.

Не тут-то было. Австро-венгерская армия выстроила мощную линию обороны вдоль реки Изонцо. Итальянцы бросались на нее одиннадцать раз, отвоевывая в кровопролитных схватках один-два километра, но не добиваясь прорыва. В первом бою они потеряли около 15 тысяч человек. Во втором – 40 тысяч. В третьем – 60 тысяч.

Так продолжалось два кошмарных года – до одиннадцатого сражения. После него австрийцы наконец контратаковали и в двенадцатой схватке, известной как битва при Капоретто, наголову разбили итальянцев и отбросили их почти к воротам Венеции. Славное приключение обернулось кровавой бойней. К концу войны погибло почти 700 тысяч итальянских солдат и более миллиона было ранено.

После фиаско первой битвы при Изонцо у итальянских политиков было два варианта действий. Они могли признать свою ошибку и предложить заключение мира. Австро-Венгрия не имела к Италии территориальных претензий и с готовностью пошла бы на мировую, поскольку сражалась на тот момент с Россией.

Но тогда политикам пришлось бы обратиться к родителям, женам и детям 15 тысяч итальянских солдат со словами: «Извините, произошла ошибка. Не принимайте близко к сердцу, но ваш Джованни сгинул напрасно, и ваш Марко тоже».

Неудивительно, что им легче было произнести другие слова: «Джованни и Марко – герои! Они отдали жизнь за возвращение Триеста в Италию, и мы позаботимся, чтобы их смерть не прошла даром. Мы будем биться до победного конца!» Они так и поступили: послали солдат во вторую атаку и положили еще тысячи. А затем снова выбрали продолжение войны – ведь «наши мальчики погибли не зря».

Если политикам трудно говорить родителям, что их сын погиб зря, то отцу и матери еще больнее говорить это самим себе. А покалеченным? Солдат, потерявший обе ноги, скорее скажет: «Я пожертвовал собой ради славы вечной итальянской нации!», чем: «Я лишился ног, потому что имел глупость поверить думающим только о себе политиканам».

С иллюзиями жить проще – они преисполняют страдания смыслом.
Священники открыли это правило тысячи лет назад. Оно положено в основу множества религиозных заповедей и церемоний. Чтобы внушить людям веру в вымышленные сущности типа богов и наций, вы должны заставить их пожертвовать чем-нибудь ценным. Чем серьезнее жертва, тем глубже будет их убежденность в существовании воображаемого бенефициара.

Пожертвовав Юпитеру дорогого быка, бедный крестьянин твердо уверует, что Юпитер – не сказка, иначе как ему оправдать свой безумный поступок? Крестьянин будет водить в храм одного быка за другим, чтобы не пришлось признаться себе, что все предыдущие жертвы были пустым переводом добра.

И точно так же, случись кому-то потерять сына ради славы итальянской нации или ноги ради торжества коммунистической революции, этого, скорее всего, будет достаточно, чтобы превратить его в ярого итальянского националиста или убежденного коммуниста.

Ведь если итальянские национальные мифы или коммунистическая пропаганда – ложь, тогда ему придется допустить, что смерть сына или его собственное увечье абсолютно бессмысленны. Мало кому такое под силу.

-1
Ответить
Прокомментировать

Думаю, они выбирали не разумом, а сердцем. Франкфуртская школа объединила критиков капитализма, сочувствующих марксизму. Они утверждали, что современное им государство превратилось в тоталитарную систему, подавляющую личность и лишающую ее свободы. В несогласных с системой - аутсайдерах и бунтарях, каковыми по сути были они сами - они видели надежду. Верили, что свободомыслящие интеллигенты смогут одолеть эту систему и построить общество более справедливое и свободное. Бунтарь по своей природе - критик только он - может повернуть историю. (Кстати, они относили себя к критическому направлению, а название "Франкфуртская школа" им потом придумали)

Мирослав Ясинотвечает на ваши вопросы в своейПрямой линии
0
-3
Прокомментировать
Ответить
Читайте также на Яндекс.Кью
Читайте также на Яндекс.Кью