Sima Orekhanov
июль 2016.
38634

Как происходили аресты и допросы в КГБ?

Ответить
Ответить
Комментировать
0
Подписаться
65
5 ответов
Поделиться

Это был 1973 год, арестовали моего друга, довольно известного человека, Габриэля Суперфина. Он был одним из редакторов «Хроники текущих событий». Хроника иногда у меня дома печаталась, а главное — Гарик у меня жил довольно много и долго и, конечно, что-то делал, а потом его арестовали.

По «Хроникам» уже было много арестов, а я вообще не была в этом близком круге, просто передавала иностранцам «Хроники» и вообще самиздат. У меня были знакомые иностранные журналисты, в том числе, Дэвид Ремник, нынешний главред New Yorker, которые работали в Москве, им и передавала.

Суперфина арестовали, кажется, когда он выходил из моей квартиры. Впрочем, я была в это время в Прибалтике, в Латвии, с сыном, мамой и друзьями. Вдруг звонок. Прибегает ко мне всполошенная какая-то с почты, местной мелкой почты, и говорит: «Тебе звонили оттуда, оттуда» – «Откуда, оттуда?» – «Ну из КГБ Тукумского». — А Тукумс — это был районный центр. — «Тукумское КГБ, будут звонить в два часа, приходи».

Прихожу, звонок: «Значит, вас ждут в Москве, завтра, на Лубянку».

- Как ждут, у меня здесь ребенок, мама, как это ждут в Москве?

- Все, мы вам выкупаем билет на самолет, и вы должны приехать в Ригу, наш товарищ вас встретит.

- Я вообще никому ничего не должна, говорю.

- Если вы не приедете, мы за вами машину пришлем.

- Ну ладно. Но вообще-то я не летаю, — говорю гордо (прекрасно я летала), — Перезвоните. И достаньте мне билет на поезд, я буду ждать от вас звонков.

Снова звонят, суетятся страшно. Говорят, нет билетов, ни одного, придется лететь.

Я решила приехать в Ригу с Толей Найманом, он там тоже отдыхал. Мы с ним решили приехать в Ригу пораньше, чем назначена была встреча с «товарищем». Приехали на автобусе и пришли на вокзал, где у меня назначена встреча с товарищем. Купила назло им билет в купе до Москвы. И так смешно было, его очень трудно было перепутать с кем-то: посреди площади у стелы стоит с газетой элегантный латыш в сером костюме.

- Вот быстренько, быстренько, надо в аэропорт.

- Нет, — говорю я, — В аэропорт не надо. Я еду на поезде.

- Как! Это невозможно, нельзя, что же товарищи скажут!

- А мне все равно, — говорю, — Я не под арестом, я еду на поезде, я не хочу на самолете, я как свободный человек поеду на поезде.

- Ой, а что же скажут?

- Я не знаю, что, но вы можете меня проводить и сказать товарищам, что я еду этим поездом в таком-то вагоне.

И он проводил, а потом я поняла: они боялись, что я сбегу, наверное, по дороге. Из поезда-то можно сбежать, а из самолета никак.

И ко мне подсадили товарища уже на следующей станции; он был в каком-то странном цветном галстуке. Но для бедного товарища не было места и он стоял всю ночь в коридоре.

Найман заранее позвонил моим друзьям Диме Борисову и Андрею Зализняку. Но когда я приехала на вокзал, меня уже встречали как какую-то Мату Хари, оттеснили моих друзей, которые встречали, и взяли прямо под белы ручки. Не то, что взяли, а зажали, встали по бокам, повели по перрону, а потом к площади, а там черная «Волга». Я делала вид, что я такая независимая, но особенно двинуться некуда, оттерли моих друзей, а потом они рассказывали, что когда они приехали к Рижскому вокзалу, вся площадь была черная от этих машин, как будто кгбэшники думали, что я буду отстреливаться.

Меня повезли меня в мою квартиру. Впереди сидел следователь, а я сзади, зажатая между гбшниками. Друзей не пустили, они своим ходом поехали.

Следователь Михаил Михайлович Сыщиков оборачивается ко мне: «Мария Ильинична, вы, — пауза, — мы едем производить обыск в вашей квартире, вы проходите по делу такому-то…». Пауза; и я думаю, как подозреваемой или как свидетель? Он снова с театральной паузой — «…в качестве свидетеля».

Думаю, ну слава Богу, а то у меня сыну четыре года.

И повезли меня на обыск в квартиру.

Они милые такие. У меня ключей от почтового ящика не было, а там какая-то почта была. Они должны начинать с этого обыск обычно. И я говорю:

- Нету ключа.

- А как вы достаете?

- Ну обычно так я пальцем подсовываю и достаю, – что правда.

- Ну достаньте.

- Нет, зачем мне, я не буду доставать, настроения нет.

И этот Михаил Михайлович толстыми своими сосисками пытается в эту дырочку пальцем пролезть, так смешно было.

А я не боялась, не знаю, почему. Я им хамила. Во-первых, мне было мало лет. А потом обыск этот дурацкий, а у меня ребята там иногда выпивали и взбегали по стене, такой вид спорта у нас был — по стене взбежать. И следы резиновых подошв отпечатывались на стене, кто выше взбежит с разбегу по вертикальной стене. Следы заканчивались довольно высоко. И Михал Михалыч говорит:

- А это что за следы?

- Так они ведут в архив «Хроники», как раз вот туда.

Они так посмотрели, ломать или нет, решили не ломать. Вспороли кресло немножко, какие-то патроны нашли у меня.

Думаю, сейчас мне вообще хранение оружия предъявят. А это сын Антоша во дворе нашел гильзы. Гильзы приложили к делу. Потом еще нашли телефон. А мне уже к этому времени друзья почистили дом.

Начали шарить в письменном столе. Бумажка, телефон, написано: «Люся, педиатр».

- Так, это что?

- А это педиатр, Люся. Мне мне кто-то дал ее телефон. На случай, если сын заболеет. Сказали, хороший педиатр.

А были еще молодые ребята, такие явно выпускники филфака. Оттуда же брали тоже в КГБ, образованные люди всюду нужны.

Они уже после окончания обыска и говорят: «Ой, Мария Ильинична, не с теми вы связались, вам бы с нами. У нас билетики есть на Московский кинофестиваль». А тогда не достать было, такое счастье было — билеты на кинофестиваль. Я отказалась гордо, конечно же, но они оставили свой телефончик.

Изъяли бумажку с телефоном педиатра, какие-то еще бумажки на папиросной бумаге. Обыск шел часов 8, и я заснула: мне действительно надоело, я усталая и с дороги.

Потом допрос. Они на Лубянку на следующий день вызвали. На Лубянку! Я приехала. А вход сбоку, с Малой Лубянки. На допросе все было очень вежливо.

Показывают номер телефона: «Это чей телефон?» — Я говорю: «Люся, педиатр, видите, тут написано». «А вы с Сахаровыми знакомы?» — «Нет, ну слышала фамилию такую, конечно».

Оказывается, этот телефон, эта Люся — это Люся Боннэр была, она была действительно педиатр. И мне дали ее телефон именно для Антона, если вдруг он заболеет. Но они определили номер и решили, наверно, что у нее была подпольная кличка «педиатр».

- Это же Елена Боннэр.

- Может быть, но я знала ее как педиатра.

Масса была таких дурацких вопросов. То с одного края подойдут, то с другого, ты вроде забыл что-то, потом они возвращаются. Я не знаю, чего они хотели конкретно. В конце я говорю: «Вы знаете, мне же надо оплатить дорогу туда и обратно, я же приехала специально по вашему вызову из Латвии, из глубинки». А там действительно далеко, это не рижское взморье, а почти граница с Эстонией. «Да, да, да, конечно». А у меня еще шоколад с собой был, мне мама сунула шоколадку, я стала при нем шоколадку есть. Следователь ушел оформлять мне командировочные. И тут я заснула, положив голову на стол.

Следователь меня разбудил, когда пришел уже с командировочным, мне выписали деньги за дорогу туда и обратно. И я поехала назад к ребенку.

А с Гариком было смешно: его же взяли после допросов, а допрашивали почти каждый день, и он приходил ко мне рассказывать. Это было еще до моего отъезда на море. Я ему в шутку посоветовала взять с собой диктофон на допрос.

Приходит он на следующий день туда, а ему: «А теперь Суперфин, магнитофон на стол». То есть, они все слушали в реальном времени. Потом мы нашли эту прослушку на чердаке.

240

Извините, но как Вы выжили? Почему они вас не забрали, если, судя по рассказу, Вы действительно были связаны с теми ребятами?

0
Ответить

Читал, кажется, не дыша. Жутко интересно и хочется продолжения.

+12
Ответить

Мда, столько ненависти. Сделаю себе хуже, но лишь бы назло кровавым гэбэшникам. Зачем их провоцировать, устраивать эту клоунаду с поездом и самолётом? Смешно же, глупее их выглядите

-10
Ответить
Ещё 7 комментариев

а что с зачинщиком ареста?

0
Ответить

габриэлем

0
Ответить

Больше на какую-та комедию похоже, что-то смешанные чувства какие-то прям...

-1
Ответить

знаете что бы сказал Станиславский по поводу вашего рассказа?

+1
Ответить

Настя, куда забрали-то?  Тогда самое худшее наказание для несогласных - это высылка из страны, что не так уж и плохо по тем временам. В отдельных случаях - пара лет общего режима за какую-нибудь условно-антисоветскую деятельность. Если, конечно, не было шпионажа, спекуляции валютой и прочего - но совершенно другие, не очень-то политические статьи. 

СССР 70-80х как кровавая империя зла со всемогущим КГБ и переполненными лагерями - это миф, раздутый американской пропагандой того времени. На деле же СССР того времени - это сильно бюрократизированная, коррумпированная, пытавшаяся быть тоталитарной сырьевая держава, стремительно нищавшая на фоне нефтяного кризиса, "горячих точек" и войны с джинсами и при этом пытавшаяся казаться мировым лидером. В итоге тебя могли избить и ограбить менты при досмотре документов на вокзале, и никто бы и не шелохнулся, но если бы с твоей головы упал волос на Лубянке или не дай бог командировочные не выплатили - сразу же кого-нибудь бы где-нибудь сняли с поста.

-1
Ответить

Чудесный рассказ, который я прочел на одном вздохе)

-1
Ответить

Всё ты врешь сука кгбшная! Сама всех своих друзей заложила, теперь еще и мемуары пишешь тварь.

-2
Ответить
Прокомментировать

Такие описания можно из первых рук найти, например, у Солженицына (в книге "Архипелаг ГУЛАГ", том 1, начало) и у Буковского "И возвращается ветер". Вот, например, из "Архипелага":

"Это -- резкий ночной звонок или грубый стук в дверь. Это -- бравый вход невытираемых сапог бодрствующих оперативников. Это -- за спинами их напуганный прибитый понятой. (А зачем этот понятой? -- думать не смеют

жертвы, не помнят оперативники, но положено по инструкции, и надо ему всю ночь просидеть, а к утру расписаться. И для выхваченного из постели понятого

это тоже мука: ночь за ночью ходить и помогать арестовывать своих соседей и знакомых).

Традиционный арест -- это еще сборы дрожащими руками для уводимого: смены белья, куска мыла, какой-то еды, и никто не знает, что' надо, что' можно и ка'к лучше одеть, а оперативники торопят и обрывают: "Ничего не

надо. Там накормят. Там тепло". (Всё лгут. А торопят -- для страху.)

Традиционный арест -- это еще потом, после увода взятого бедняги, многочасовое хозяйничанье в квартире жесткой чужой подавляющей силы. <...>

Так представляем мы себе арест. <...> Аресты имеют

классификацию по разным признакам: ночные и дневные; домашние, служебные, путевые; первичные и повторные; расчелененные и групповые. <...>

Нет-нет, аресты очень разнообразны по форме. Ирма Мендель, венгерка, достала как-то в Коминтерне (1926 год) два билета в Большой Театр, в первые ряды. Следователь Клегель ухаживал за ней, и она его пригласила. Очень нежно

они провели весь спектакль, а после этого он повез ее... прямо на Лубянку".

А у Буковского хорошо показана тактика следователей КГБ, что они тебе обещают, как пытаются обмануть и расколоть, какие уловки используют и как на них не поддаться. Впрочем, про уловки и у Солженицына, разумеется, много.

49
Прокомментировать

Интересно и жутко описал Андрей Мовчан, вот ссылка snob.ru

".....Вы уже десяток лет, после голодного студенчества, когда одну шинель вам приходилось носить пять зим, а ботинки (тоже одни) вам латал знакомый сапожник «за так», работаете инженером в КБ в Москве. На дворе расцвет СССР, Вы недавно смогли с женой и дочкой переехать из холодного угла избы ее родителей в районе нынешней ул. Свободы в отдельную комнату 9 кв. м в доме-малоэтажке на Соколе (правда у вас на 18 комнат один туалет и кран, из которого течет ржавая холодная вода, но по сравнению с промерзающим углом это роскошь). Жена работает учителем в школе, дочь — в яслях (вам повезло), двух зарплат с шестидневной работы вам хватает на скромную еду и типовую одежду, иногда к празднику вы можете даже подарить что-то жене, например, «вечную» ручку. Жену вы любите и балуете: она молодая (родилась в канун революции), уже «новый человек», нежная и добрая. Зря вы ее балуете — не знает она, что можно, а что нельзя. Лучше бы били, как большинство ваших бывших соседей по деревне ее родителей! Как-то в школе на педсовете, на разборе, почему не все учителя в достаточной степени доносят до классов справедливость и своевременность расправы с предателями и изменниками, она не только не выступает с сообщением о всеобщей радости, но даже тихо говорит своей многолетней подруге и коллеге: «Как этому вообще можно радоваться, какие бы они ни были, они же люди!» Говорит она это тихо, но доносов будет написано целых три, один — от подруги. Жену вашу возьмут через неделю, в час ночи. Будут спокойны и вежливы, вы на два голоса будете кричать, что это ошибка, и они будут уверять: конечно ошибка, но у нас приказ, мы довезем до места, там разберутся и сразу отпустят. Утром вы начнете пытаться выяснять, а ваши друзья на вопрос, как выяснить, будут уходить от разговора — и сразу от вас, при следующей встрече вас просто не замечая. Наконец вы дорветесь до нужного кабинета, но вместо ответов вам начнут задавать вопросы и покажут признательные показания: ваша жена была членом троцкистской группы, связанной с японской разведкой. Цель — развращать школьников и опорочивать советскую власть. На листе с показаниями будет ее подпись, дрожащая и слабая, в углу две капли крови. От вас будут требовать дать косвенные улики: «Не могла же она не говорить с вами на эти темы? С кем из подозрительных лиц она встречалась?» Вы будете кричать: «Этого не может быть, я знаю ее! Это провокация контрреволюционеров! Я буду жаловаться вплоть до товарища Сталина!» — «Ну хорошо, — скажут вам. — Вы сами решаете, помогать органам или нет. Идите». Впрочем, возможно, что вид крови вызовет у вас приступ тошноты, к голове прильет, станет жарко, руки похолодеют и начнут мелко дрожать, а в груди появится мерзкое чувство тоски. Вы сгорбитесь и неожиданно услышите свой голос, говорящий: «Да, да, да, конечно, теперь я понимаю, да, она говорила мне не раз, но я думал что это она — от доброты, но я, знаете ли, я всегда ей твердо говорил...» — «Пишите», — подвинет вам карандаш «начальник». И вы напишете. Но это неважно, потому что в обоих случаях за вами придут через 4 дня — 4 дня, в течение которых вас не будут замечать коллеги и знакомые, и даже родители жены не пустят вас на порог. Вы пройдете все стадии — возмущения и страха; после первых побоев — ужаса и возмущения; когда вы усвоите, что бить вас будут дважды в день — в камере «по-народному», отбивая почки, ломая нос и разбивая лицо, а на допросе «по-советски», выбивая печень, разрывая диафрагму, ломая пальцы, раздавливая половые органы, — вы сживетесь с ужасом, и никаких других чувств у вас больше не будет. Вы даже не будете помнить, что у вас была дочь (и где она?) и жена.

Вам повезет. Вы быстро подпишете все, что надо. Еще 6 человек возьмут на основании ваших показаний, лишь одного из них вы знаете, это тот коллега, который отказался с вами здороваться. Когда вы будете подписывать показания на него, только на этот миг у вас проснутся человеческие чувства: вы будете испытывать злорадное удовлетворение. Чудо будет в том, что вас обвинят всего лишь в недонесении (либо следователям приятно сочинять сложные истории, либо есть разнарядка на разные статьи). Вы отправитесь в лагерь, просидев 5 лет, попадете на фронт, в первом же бою вас ранят в руку, она так никогда и не выздоровеет до конца, и поэтому опять на фронт вы не попадете — вас вернут в ваше КБ. Бить вас в лагере (чуть вернемся назад) будут еще много и часто, зубы будут выбиты, нос свернут навсегда, пальцы, которые умели играть на гитаре, больше никогда не смогут даже нормально держать ручку. Вы никогда уже не сможете спокойно смотреть на еду и будете запасать под подушкой черные корки, вы будете пожизненно прихрамывать, никогда не спать больше четырех часов и вскакивать от каждого шороха, а звук машины за окном ночью будет вызывать у вас сердечный приступ.

Вы попытаетесь найти вашу дочь, но не найдете: ее отправили в специальный детдом для детей врагов народа, дальше война и следы теряются. Архивы бы помогли, но они закрыты и не будут открыты.

Вы никогда не узнаете, что сталось с вашей женой, но я вам расскажу — я же все знаю. Вашу жену доставили в приемник и сразу там же, не дожидаясь допроса, изнасиловали находившиеся в том же приемнике уголовники. Их было шестеро, у них было два часа, охрана не торопилась, а следователь запаздывал — много работы. Она сопротивлялась примерно минуты три, пока ей не выбили 5 зубов и не сломали два пальца. Вот почему ей было трудно подписывать признание. Но кровь на бумаге была от разорванного уха (разбитый нос уже не кровоточил после пятичасового допроса). Ухо ей разорвали на допросе — следователь, не дожидаясь ответа, будет ли она признаваться, ударил ее несколько раз подстаканником по голове (на самом деле он злился, что чай холодный, работы до черта, и девка красивая и в теле, почему сволоте уголовной можно, а ему, офицеру, нет?!). Она тоже быстро все признала и подписывала все, что скажут, один раз только она заколебалась — когда подписывала показания на вас. Но ей сказали, что отправят в мужскую камеру, и она подписала. Ее тоже быстро отправили в лагерь. Но она была менее гибкой — вы быстро научились прислуживать блатным и воровать пайку, когда никто не видит, а она все пыталась защищать других от издевательств, за что ее ненавидели и блатные, и забитые доходяги. Как-то через примерно год, когда она сказала что-то типа «нельзя же так бить человека!», кто-то из блатных баб придумал: «Ах нельзя? Ну так мы должны тренироваться, чтобы правильно научиться — даешь, б*дь ДОСААФ!» Ее раздели и били, показывая друг другу, кто как умеет, а «политических» заставили оценивать удары по десятибалльной шкале. Каждый удар вызывал оживленные споры среди жюри, ведь надо было отдать кому-то предпочтение, а проигравший мог обидеться. Никто не заметил, когда она умерла: упала быстро, били лежащую. Заметившая сказала: «Сука, сдохла, так не интересно. Шабаш всем!»

Вы прожили еще 15 лет после войны, умерли в 50 лет от инсульта. Вы жили все это время конечно не в своей старой комнате на Соколе, а в полукомнате, которую Вам выделил Минсредмаш (за картонной перегородкой жила семья из 4 человек, дверь была одна, но и туалет уже всего на 7 комнат). Половину этого времени вы получали большинство товаров (а нужно-то вам было всего ничего) по карточкам и талонам. Вы так и не успели купить радиоприемник, слушали радиоточку, которая была на половине соседей, но почти всегда включена. Когда у вас отказала левая половина, вас уже через 6 часов вывезли в больницу и положили на матрас в коридоре. К вам не подходили, так как признали безнадежным. Вы умирали в своей моче и экскрементах еще около суток, но это было ничто по сравнению с лагерем — это было так же хорошо, как отправка на фронт, как ранение, как узнать, что рука не будет работать, как верить в то, что ваша жена умерла и не мучается (до 56-го вы только верили, а не знали).... "

22

Интересная, красочная, гипертрофированная, но всего лишь бредовая выдумка из самых глупых стереотипов о "жутком и ужасном" Сталинском СССР.

-13
Ответить

уверен, что так всё и было, в миллионах различных вариаций. усатая сука и тварь с усиками. и сколько ещё подобного творится в сраном кндр прямо в эту минуту.

+8
Ответить

поясните мне один момент, пожалуйста. если оставить за скобками байки в духе "в органах госбезопасности служили исключительно садисты и нелюди", какой практический смысл побоями добиваться того, чтобы человек оговорил себя и своих знакомых? какой смысл следователю неделями истязать человека, если он за полчаса сам может написать любой протокол и сам же его подписать вместо задержанного?

+1
Ответить
Ещё 1 комментарий

Спасибо, Леонид. 

Не знают люди свою историю и не хотят знать. 

0
Ответить
Прокомментировать
Читать ещё 2 ответа
Ответить