Почему столь долго Россия ждет свою следующую Нобелевскую премию по литературе?

8887
11
0
4 октября
11:34
октябрь
2015

Потому что у нас нет писателей масштаба Элис Манро и Гарольда Пинтера, Тони Моррисон и Дж. М. Кутзее, Варгаса Льосы и Жозе Сарамаго. У нас и поэтов масштаба Хини и Транстремера нет.

Дело не в политизированности, это стереотип. То есть, это один из факторов, но далеко не решающий. Безусловно, Нобелевскую премию может (о, ужас!) получить феминистка. Но только та, которая еще в 1962 году написала ключевой для феминистского движения текст. У нас таких феминисток нет.

Клинический психолог Транстремер был не то что далек от политики, а даже из дома после инсульта едва выходил. Жозе Сарамаго был коммунистом, но говорить, что его политические взгляды имеют решающее значение для восприятия его творчества, будет только идиот.

Дело в том, что современная русская литература, нравится нам это или нет, провинциальна. "Главные" писатели страны - Быков, Прилепин и Пелевин. Я вас уверяю, мир их прочел и остался в общем и целом равнодушен. Мы и сами тут спорим, хорошо это или как.

Мы оторваны не только от своего прошлого (многие считают, что с распадом СССР литературный процесс прервался, нарушилась преемственность), но и от мировой литературы, даже англоязычной.

Тот же Дмитрий Быков, читая лекцию о "новых нарративных техниках" и рассуждая о техническом однообразии новейшей русской литературы, рассказывает филологам о Дэвиде Фостере Уоллесе и Уильяме Гэддисе. Его слушают, раскрыв рот. А ведь оба этих писателя уже умерли.

Это ли важно для нас в Быкове? Нет, нас возмущает то, что Быкову не нравятся анекдоты нашего последнего классика про "абанамат". За анекдоты премий не дают, вот примерно в этом дело.

Александр ЗайцевОтвечает на ваши вопросы в своейПрямой линии
66
5
октябрь
2015

Вот этот выбор из двух основных ответов — «русским не дают, потому что плохо пишут» либо «русским не дают, потому что политика», — огорчителен и неверен.

Давайте начнём с того, что Нобелевскую премию дают не за последние свершения, а за десятилетия работы. Причём подразумевается, что в течение этих десятилетий писатель так и находится на виду, его читают, о нём размышляют и пишут. У русских писателей вообще-то такой возможности долгие годы не было: они сидели в котельных и публиковались в самиздате тиражом 5 экземпляров. А официальная советская литература в большинстве своём ничего не стоила и никому за пределами страны не была нужна (исключение — «бунтари в законе» Евтушенко и Вознесенский, которые в какой-то момент вызывали в мире живой интерес, но интерес этот, естественно, с концом СССР бесповоротно прошёл). Независимые русские авторы редко и с большим трудом пробивались к мировой известности через границы СССР — но такое случалось. Геннадий Айги и Аркадий Драгомощенко уже в 1980-е годы были известны и признаны, Айги получил десяток международных премий и был вполне реальным претендентом на Нобелевскую. Но в целом у русских писателей новейшего времени для попадания в поле зрения Нобелевского комитета было 25 лет — это очень мало.

Второе обстоятельство — это специфика премии, которая присуждается, по сути дела, за тексты, существующие в переводах. Это отсекает от неё авторов, чьё творчество прежде всего завязано на работу с языком, — далеко не только русских, разумеется (трудно себе представить среди Нобелевских лауреатов Каммингса, или Саррот, или Раймона Кено, не правда ли?). Скажем, из ныне здравствующих русских поэтов, великий Михаил Ерёмин практически непереводим (хотя несколько английских переводов всё-таки сделаны и даже довольно неплохи). Ещё один уровень организации текста, который пропадает для иноязычного читателя, — это интертекстуальная связь с предшествующими текстами собственной национальной литературы, а это тоже, вообще говоря, не худшее свойство. Конечно, можно возразить, что пусть тогда русские авторы не выпендриваются и опираются на международные авторитеты, — но хотим ли мы такой подгонки под готовый ответ? К тому же многие международные авторитеты стали доступны нам тоже только в последние 25 лет — и только в XXI веке появилось поколение русской литературы, для которого действительно, естественным образом Целан и Паунд столь же важны, как Мандельштам и Введенский.

В-третьих, в литературное произведение встроен некоторый образ читателя. Сознательно или бессознательно писатель предполагает, что его книгу будет читать человек с определёнными знаниями, представлениями, опытом. Потом, спустя годы, а иной раз и века, некоторые книги оказываются востребованы и носителями совсем другого опыта, — но сперва-то! Если народ в значительной степени отключён от мирового контекста, живёт на отшибе или в состоянии искусственной конфронтации, то даже авторы, сознательно нацеленные на преодоление этого разрыва, пишут, так сказать, на других основаниях и с другими вводными, чем представители более интегрированных в единое мировое культурное пространство наций. Делать из этого вывод о «провинциальности» самой литературы — не слишком справедливо.

Вообще для того, чтобы понять, как «работают» такие сложные культурные механизмы, как Нобелевская премия, как в целом действует механизм валоризации, то есть наделения ценностью и значимостью, культурного продукта, — надо вникать глубоко и всерьёз, и современное состояние социологии культуры, благодаря основополагающим работам Пьера Бурдье, в целом позволяет это сделать. Но главное, чему нас эта наука учит, — не делать из какой-то одной институции фетиш. Чем паниковать из-за того, что нас не замечают в Стокгольме, — лучше бы порадоваться, например, тому, что лучшей переводной поэтической книгой года в США месяц назад был признан сборник стихов Андрея Сен-Сенькова.

P.S. Вот тут вот colta.ru есть поучительный анализ по раскрытым архивам Нобелевской премии: известно, кто и кого номинировал 50 лет назад и ранее. С выводом филолога и критика Глеба Морева трудно не согласиться: западные специалисты по русской литературе совершенно не понимали, что в ней происходит, и выдвигали чёрт знает кого. Думаю, однако, что чем ближе к нашему времени, тем больше среди зарубежных специалистов тех, кто действительно ориентируется в происходящем. Иной вопрос — заморачиваются ли именно эти специалисты слать письма в Стокгольм.

42
0
октябрь
2015

Вася Гомер писал, писал,

Полина Петрарка писала, писала,

Прохор Благолепов писал, писал

Их пальчики устали:

Никакой Нобелевской премии по литературе.

Шведская академия не читала Васю Гомера,

Шведская академия не читала Полю Петрарку,

Шведская академия в гробу видела Прохора Благолепова.

- Почему? - спросил Вася Гомер.

- Какого? - спросила Поля Петрарка.

- Б...- выругался Прохор Благолепов.

- Дагн аатвоорт ледагн, - ответила Шведская академия.

Вася Гомер ушел в Газпром,

Полина Петрарка ушла в политику,

Прохор Благолепов ушел в монастырь,

Хотя мог бы пойти на...

И ножки у них устали.

А Шведская академия улетела на Карлсоне.

Выпал дождь,

Выпал снег,

Умер человек,

Никакой Нобелевской премии по литературе.

10
0
показать ещё 9 ответов
Если вы знаете ответ на этот вопрос и можете аргументированно его обосновать, не стесняйтесь высказаться
Ответить самому
Выбрать эксперта