Ответить
иван иванов
Рустам Юлбарисов
21 июля 14:17.
1034

Каково это – побывать в немецкой тюрьме?

Ответить
Комментировать
1
Подписаться
5
1 ответ
Поделиться

В камере я уснул, но разбудили в четыре утра и поставили перед фактом, что сейчас повезут в тюрьму. В бронированный автобус отвел низкорослый мужичок в очках, с маленькими глазками и носом. Он больно заламывал мне локоть и кисть руки. Мы долго находились в очереди в автозак, и все арестованные передо мной вальяжно стояли рядом со своими конвойными, а мне выворачивает руку этот ебанутый. Я начал пристально смотреть то на руку, то на его лицо, то на фамилию, написанную маркером на жилетке. Заметив это, он спросил, все ли нормально. Я ответил, что за исключением того, что не чувствую свою руку и пальцы посинели, все заебись. Он ослабил свою хватку ровно на миллиметр и спросил: «А сейчас?». Мне хотелось задать ему вопрос, какую форму носил его дед.

В камере полицейского автобуса я ехал один, было неплохо, в окно можно посмотреть – в грузовом контейнере такого удовольствия не было. Спустя примерно полчаса езды, мы прибыли к огромным металлическим воротам, украшенным колючей проволокой. И вуаля! Настоящая зона, ведь я ее заслужил. В общем, я увидел все, что знал о тюрьмах из зарубежных фильмов: огромные заборы с колючей проволокой, периметры трехэтажных бараков, дворики с баскетбольной и футбольной площадкой, турники.

Меня и других незнакомых мне задержанных повели в здание тюрьмы, с тех пор я не видел ни одного полицая, только охранников, эквивалентных отечественной ФСИН, у них черная форма и огромная нашивка «Justiz» на спине. В отличие от полицаев, Justiz ни разу не дотронулись до меня и пальцем. Они просто говорят куда идти, и ты идешь. Спорить с ними желания вообще не возникает. Это огрромные мужики, наверное, на такую работу невозможно попасть, если ты ниже 190 см.

Потом меня завели в какую–то комнату, где были пятеро охранников. Удивительно и противно, что они такие модные: с тоннелями, с татухами, с аккуратно подстриженными бородами и усами. Они небрежно кидали мои вещи из одного пластикового пакета в другой, причем, если в полиции каждую вещь вносили в перечень, то тут записали только камеру, паспорт и телефон, остальное просто скинули в мешок. Каждую вещь они разглядывали и вертели в руках, пытались разблокировать мобильный – безуспешно, потыкали в кнопки на видеокамере – села батарея. Потом Justiz произвели обыск, не дотронувшись до меня – просто снимаешь с себя всю одежду, которую они потом трогают, и классический ритуал – повернуться задом и присесть.

После обыска меня отвели в некий «зал ожидания» – большое помещение со скамейками по периметру, решетками на окнах и двумя камерами наблюдения в противоположных углах. Зал постепенно заполнялся людьми, и в итоге мы сидели там ввосьмером. Было два взрослых негра, три пацана лет по двадцать и несколько бритых парней постарше. В один момент завели моего товарища Ильдара. Мы были рады видеть друг друга, и единственные из всех начали оживленно разговаривать на русском, обсуждая, кто как провел время. Ильдар рассказал, что сидел во временной тюрьме в одном контейнере с испанцем – учителем начальных классов. Также я узнал, что Глеба и Алену отпустили, так как их не успели привести на суд в течение 24 часов. Через какое–то время мы поняли, что все спят, и вообще–то нам тоже хочется, и уснули на лавках. В этом зале мы провели часа два–три. Затем нас по одному выводили оттуда.

Меня отправили к доктору. Это была полная добрая женщина, она померила мне давление и спросила, нужны ли мне медикаменты. Я ответил, что нужны, но у вас таких точно нет. Она кивнула, потрогала мой пиздюль под глазом и проводила за дверь.

После доктора ребята в черном сопроводили меня в одиночный карцер, где уже сидело несколько человек из «зала ожидания». Я сказал на английском, что приятно видеть знакомые лица, в ответ мне вяло улыбнулись. Все были уставшие и подавленные. Карцер – это реально хуевое место. Холодная каменная комната примерно три на пять: дверь, параша, каменная кровать, каменный типостол и типостул, торчащие из стены. Наглухо зарешеченные окна и двухметровый забор, стоящий вплотную к окну. Позже я узнал, что функция забора исключительно в том, чтобы смотреть на него и кучу бычков снизу из окна карцера.

В эту клетку посадили всех восьмерых человек. Сидели мы там часов пять, и это было, прямо скажу, так себе. Я сидел на кровати рядом с двумя неграми, один был коричневый, другой совсем уж черный. Я спросил у коричневого, будем ли мы сидеть так до самого утра. Он хмыкнул и сказал, что рано или поздно нас разведут по разным камерам. Я поинтересовался, был ли он до этого в тюрьме, и он ответил, что каждый иностранец в Германии рано или поздно попадает в тюрьму. Я подумал, что где–то это уже слышал. Потом коричневый негр спросил у черного по–английски: «Откуда ты, брат? Я из Нигерии». Черный ответил, что он из Нигера, и это показалось мне вполне логичным.

Больше за все время пребывания в карцере никто не общался, все мерзли и укутывались клубком в свои футболки. На мне была толстовка, и все равно было очень холодно. Жаль остальных ребят. Все пытались поспать, кто на полу, кто за столиком, кто на кровати. Из–за холода ничего не получалось и люди просто недовольно ворочались с бока на бок. Забавно, что вокруг параши диаметром в полтора метра был вакуум.

Я представил, что нас будут держать здесь до утра и начал строить планы, как бы не сойти с ума. Спустя несколько часов, людей стали по одному выводить из карцера. Место за каменным столом освободилось, оно было менее неудобное, и мне удалось уснуть. Когда проснулся, в клетке никого не было. Вскоре за мной пришли охранники и куда–то повели.

Направили в странную большую комнату, похожую на офис. Посреди нее – большой стол с компьютерами, за ним сидели мужчина и женщина в обычной одежде. Они вежливо поинтересовались, все ли у меня в порядке. Я охуел. Действительно, все ли у меня в порядке? Спросили, звонил ли я родным, я ответил, что нет. Мужчина дружелюбно предоставил телефон, я набрал тот самый номер друга, но он не ответил. А я так и не знал, дошла ли смска от адвоката.

Эти люди были так любезны со мной, что я спросил в лоб: «А вы вообще кто?» Они почему–то не поняли вопроса. Тогда я поинтересовался у мужика, может он начальник тюрьмы? Тот посовещался с женщиной, потом они рассмеялись и ответили: «We are prison workers». Я сообщил, что очень не хочу умереть от холода и требую одеяло, а если за эти сутки дадут что–нибудь поесть, то вообще сказка. Они сказали, что сейчас все будет, и попрощались.

Охранник отвел меня по коридорам на третий этаж, там показал на дверь. В дверях был мужик в белом халате, он вручил мне полиэтиленовый пакет с продуктами. В пакете была буханка нарезанного черного хлеба, два литровых бумажных пакета воды и с десяток одноразовых упаковок паштета, джема, масла и сыра.

Наконец–то меня посадили в нормальную камеру. Justiz показал на кнопку вызова, посоветовал ей не пользоваться и ушел, заперев дверь. Комната, как в дешевом отеле: кровать, огромный стол, шкаф, зеркало, раковина, туалет. На кровати лежит целая куча всего: полотенце, щетка, паста, постельное белье, как в лучших плацкартах РЖД, пластиковая миска, кружка и столовые приборы. Рамы окна отлично открываются полностью, решетка такая, в которую можно спокойно засунуть руки полностью. Роскошный вид на двор с футбольным и баскетбольным полем, куча чаек.

После карцера это был санаторий! Я почистил зубы, заправил кровать, немного поел и уснул. Проснулся днем, когда двор был полон арестованных – кто ходит по кругу, кто бегает, кто играет в шахматы, кто просто стоит и курит. Наблюдать за жизнью на улице – зрелище занятное, смотришь на людей, на птичек – хорошо. Прогулка у них, как я понял, длится два часа в день, после звонка все дисциплинированно удаляются внутрь тюрьмы. Пара охранников в черной форме спокойно стоят у дверей.

Когда люди ушли со двора, стало скучно. Я наблюдал, как они разговаривают через решетку, не видя друг друга. Позже узнал, что все камеры в этой тюрьме одиночные. Зеки общались весь оставшийся день, передавали на веревке какие–то вещи, кидали хлеб чайкам. Птиц на территории просто хуева тьма собирается, когда им кидают хлеб. Они смешно дерутся за еду. Это единственное развлечение за окном – птички. На утро, конечно, весь внутренний двор безбожно засран.

Я позанимался гимнастикой, чтобы хорошенько устать, и снова лег под одеяло. Проснулся уже вечером, спать больше не хотелось. Подставил через решетку спину уходящему солнцу и слушал, как общаются зеки. Интересно, жаль, что язык чужой. Один из зеков много говорил, такой интонацией, будто что–то читал вслух, другие изредка комментировали. Несколько раз в его речи прозвучали слова «Русланд» и «Чечня». Очень хотелось с ними заговорить, и преодолев нерешительность, я спросил, говорит ли кто–нибудь по–английски. Ответили, что никто. Я сказал, что я из России, услышал разговор про «Русланд» и решил поинтересоваться. На это голос, который «читал», отозвался, он был не так далеко от моей камеры.

– Так ты по–русски понимаешь? – спросил голос.

– Да.

– А чо молчишь?

– Так вроде не молчу.

– За что сидишь?

– Да так, отпиздили и посадили.

– Мусора что–ли отпиздили?

– Да.

– Ааа, так тебя завтра выпустят, – с досадой заключил русский зек.

– А ты за что сидишь?

– За проблемы.

Так я познакомился с Вадимом, который сидит за проблемы. Он поинтересовался, курю ли я, после чего предложил передать табака. Он спросил, в какой хате я сижу, а я не знал. Вадим сказал, что раз я точно не знаю, тогда не будем рвать простыню зря. Я поблагодарил его, и мы попрощались. Потом он по–немецки рассказал другим зекам про меня, что было понятно по словам «Русланд», «Санкт–петербург» и «демонстрацьон». Кто–то из другой камеры крикнул «фак зэ полис» – было приятно.

Полночи пришлось мучиться от скуки. За время, проведенное в этой камере, я чистил зубы раз десять, отжимался, приседал. Кстати, не курил ничего. В общем, все то, что одобряет общество, можно делать в тюрьме. Вспомнил вчерашнюю мирную демонстрацию. Народ шел по улице под музыку техно, по обочине шествие сопровождали полицейские. Люди дружно скандировали что-то по-немецки, я поинтересовался у парня с девушкой по соседству, как это переводится. Они сказали «ваши дети курят с нами травку». Потом я еще долго с ними болтал, узнал, что парень живет в Берлине и работает врачом, а девушка – социолог в одном из университетов Амстердама.

Позже я заставил себя уснуть еще, просыпался ночью несколько раз, думал, что скоро утро, чистил зубы, потом снова ложился и засыпал. В шесть утра камера почему–то открылась, я вышел в коридор, никого нет. Дошел до будки охранников, спросил, я что, свободен? Бугай показал на часы и сказал ждать восьми часов. Я ушел в камеру и уснул. Потом меня разбудил охранник и жестом приказал выходить. В коридоре на часах было 07:40. Меня отвели вниз, где я встретил полного немца в клетчатых шортах, которого арестовали вместе с нами рядом с тем двором. Justiz выдали наши вещи в пластиковых мешках и ровно в восемь утра выставили за ворота. Вместе с нами выпустили еще бородатого парня в рваных шмотках. Как выяснилось из разговора, он раньше уже сидел шесть лет за то, что избил детского насильника и «немножко в него выстрелил».

В пятидесяти метрах от ворот тюрьмы была автобусная остановка, где нас встретили два бритых парня в спортивных костюмах. Они снабдили нас водой, пивом, сигаретами, дали телефон позвонить, поинтересовались, есть ли у нас деньги на проезд. Солидарность, она выглядит именно так.

После пива настроение значительно поднялось. Я решил, что первым делом, как приеду на район, сделаю то, о чем мечтал все трое суток.

И вот я на набережной, подхожу к негру и прошу продать мне грамм марихуаны. Он говорит, что «с меня, как обычно, десятка». Я снимаю солнцезащитные очки, демонстрируя фингал, и говорю, дружище, я только из тюрьмы, давай за семь. Без лишних вопросов. Опять солидарность.

Позже мы узнали, что событие нашего задержания – первая новость во многих европейских СМИ. Впервые в истории Европы против мирного населения был применен боевой спецназ, который десантировался с вертолета. И мирным населением оказались мы – четверо русских туристов. Это была отличная поездка – нас отпиздили полицейские, почти все они обращались с нами, как с говорящим говном, посадили в грузовые контейнеры, потом отправили в настоящую тюрьму. Что я могу сказать вам, господа? Мы против своей воли играем в ваши идиотские игры, и когда–нибудь вы поиграете в наши!

На следующий день мы с друзьями пошли в тот дворик, где нас вязали. Пошли, конечно, не ностальгировать, а поискать травку, которую скинули. Ясное дело, ничего не нашли. Во дворике все это время, скрестив руки на груди, за нами пристально наблюдал молодой человек в обтягивающих джинсах и короткой кожаной куртке. Вероятнее всего, работник офиса, расположенного в этом дворе. Когда мы уже уходили оттуда вдоль арки, этот парень подошел к Данилу, начал брезгливо тыкать в него указательным пальцами и нервно говорить: «Get out! Get out from here!» Данил, вдвое его старше, несколько секунд смотрел на него и размышлял –дать ему по ебалу, или нет. Решил не давать. Все же Германия, мало ли что.