Как читать стихи Аркадия Драгомощенко? В чём значение этой поэзии?

Ответить
Ответить
Комментировать
1
Подписаться
5
2 ответа
Поделиться

Вслух. Как фотографию незнакомого пейзажа. Вечером. Мысленно представляя себе реконструкцию деревянного маяка. Медленно. Долго. За сигаретой.

Вариантов довольно много.

Когда возникают вопросы о Драгомощенко, это почти всегда вопросы о сложности — но сложность в поэзии понятие неуместное. Сложно бывает принять решение, признать собственную неправоту, избежать конфликта, перетерпеть страх — с чего бы это чтение стихов должно вдруг описываться тем же словом? Чтение не сложнее удержания взгляда — оно происходит пока происходит — и для Драгомощенко это может быть даже характернее, чем для других.

Драгомощенко читается так же, как читаются ветка дерева или падающий снег в свете фонарной лампы — как интонация осмысленности наблюдаемого вокруг мира. В чём именно эта осмысленность состоит — дело уже десятое (формулировки всё равно собираются после, отчуждённо и не о том). Интонация живёт в настоящем — и звучать она может в принципе как угодно, но у Драгомощенко она может звучать, например, так:

Согласен. Я умираю. Места меньше.
Медленно, как осока по ветру,
она разрезает вечер, як лезо, но время – мимо,
то есть по обе стороны. Озера, песка. Берега. Сна, –
а он, обычно, воздаяние и немного воды,
А дышать, как дышать,
когда ты стекленеешь холстом. Чего взять?

Стихи Драгомощенко, конечно же, можно "разгадывать", но их не нужно разгадывать. Если бы их нужно было разгадывать, они упирались бы в потолок возможностей литературы как интеллектуальной игры — вместо этого они обращены к неразделению мира и восприятия, которое ускользает от человека так же, как ускользает от него и язык, которым он пытается всё это описать. Так же, как ускользает и сам текст — к тому, что он и описывает, к предощущению дыма, фаюмскому свету, синему, вишням, ну что, понятно?

И да, конечно, где-то там под синим и вишнями лежат Тракль, Витгенштейн, даосские трактаты, толщи французской теории — но высказывается оно всё равно в конечном итоге именно синим и вишнями, и это их в какой-то мере уравнивает. Это здорово — Витгенштейна ведь тоже можно читать как ветку.

И последнее. Не думаю, что чтение текстов о Драгомощенко может как-то помочь в чтении текстов самого Драгомощенко — АТД работал с языком как с чем-то, что невозможно присвоить, так что и сам автор таким образом не совсем подвергается описанию.

К счастью, я не думаю, что это нужно. Текст, любой текст — предлагает читателю свой собственный способ взглянуть на вещи. И может быть одна из самых прекрасных особенностей Драгомощенко — что приняв чтение его текстов как чтение интонации мира, сам мир в свою очередь тоже становится возможным читать с той же интонацией, и, возможно, прийти к заключению, что эта интонация там действительно изначально присутствует.

Иными словами — что да. Рассветов много, зола — рожденье. Жара лета, медлительные руки, снимающие паутину с ладони ветра.

Получается, что всё правда.

Gleb Simonovотвечает на ваши вопросы в своейПрямой линии
22
-1

Спасибо за прекрасный ответ, как всегда.

0
Ответить

Да не за что, правда не уверен, может ли он чем-нибудь тут помочь. Хотя первый абзац в общем не праздный - оно действительно хорошо вслух и как фотографию. )

0
Ответить

совершенно согласна. полагаться на ощущения, возникающие от текста, и воображение, тогда и приходит , не то что бы понимание, а какое-то присоединение, приобщение к смыслам и переживаниям автора. Можно, конечно, и расшифровывать, но это скорее - накладывать свои проекции. но самый кайф - это попасть в резонанс с Драгомощенко, что сродни прослушиванию высокой музыки.    

0
Ответить
Ещё 1 комментарий

А-а-а, прекрасно.

Особенно про интонацию мира в конце, очень красиво сформулировано.

0
Ответить
Прокомментировать

Ранние, импрессионистские и модернистско-исповедальные стихи Драгомощенко довольно прозрачны. Они поддаются линейному прочтению. Чем дальше, тем более усложненным был синтаксис его стихов: как правило, они строятся вокруг одной сложной мысли, и фраза исследует все пути, на которые эта мысль может завести. Стихи Драгомощенко — своего рода карта мысли.

У меня есть один рецепт чтения поэзии Драгомощенко: его стихотворение надо читать три раза и больше. Первое прочтение — прочтение-гул: на этом этапе стихотворение может показаться вам переусложненным, а то и вовсе бессмысленным, но это прочтение — важнейшее: мозг уже разбирается в логике текста, выстраивает в нем связи, хотя и не трудится передавать это в ваше непосредственное сознание. На втором этапе вы как бы разбираете стихотворение Драгомощенко на составные части, понимаете, чему подчинены придаточные предложения, где у стихотворения отправная точка, почему повествование сменяется вопросом. И уже третье и последующие прочтения проясняют картину: иные стихотворения кажутся чуть ли не кристальными. Это чтение — непростая работа, но оно вознаграждает вас. Конечно, для него нужна эрудиция, но стихи Драгомощенко не перегружены, например, отсылками к куче книг, которых вы не читали.

Что касается величия (в первой редакции вопрос был задан именно о величии), это сложная категория. Кто-то увидит его во влиятельности поэта, и по части влияния на молодое поколение поэтов Драгомощенко — едва ли не самый крупный автор после Бродского. Кто-то определит величие как масштаб культуртрегерской миссии — и действительно, Драгомощенко очень многое сделал для того, чтобы открытия новейшей западной поэзии прижились на русской почве (ясное дело, что кому-то такая деятельность покажется едва ли не диверсией). Но, разумеется, есть и просто ощущение величия стихов, чувство, перед которым ты молчишь и ничего не можешь поделать. И лично у меня, хотя я признаю грандиозность барочных карт мышления позднего Драгомощенко, это ощущение возникло при чтении его раннего цикла «Великое однообразие любви» — недавно он был опубликован в одноименной книге; прочитать его целиком можно вот здесь. Вот очень ясный отрывок, дающий представление о силе этих стихов:

«Возлюбленная моя».
Когда
десять лет тому я тебя встретил,
Показалось, что встретил брата. Я
удивлялся ночами, вытянувшись в постели:
Окно. Дерево дождя —
Твои руки
Были такими же, как у меня.
Такими же были плечи.
Говорили мы на одном языке,
А утром, когда еще в доме все спали,
Стараясь не заскрипеть половицей,
(так и не сменили, а потом снесли дом)
Выскальзывали на улицу.
И шли рядом, удивляя прохожих своим сходством.
Как прекрасно в своем согласье
стремились утренние тени за нами —
твое дыхание, продолжавшее мое дыханье.
Как беструдно прикасались наши руки друг к другу!
«Любовь моя», сколь легки были наши тела.

Лев Оборинотвечает на ваши вопросы в своейПрямой линии
13
0

Лев, спасибо! Очень важный и интересный ответ.

0
Ответить
Прокомментировать
Ответить