Этично ли читать произведения Франца Кафки, если сам автор завещал их уничтожить?

Ответить
Ответить
Комментировать
0
Подписаться
6
5 ответов
Поделиться
АВТОР ВОПРОСА ОДОБРИЛ ЭТОТ ОТВЕТ

Не претендуя на обстоятельный ответ, хотел бы лишь сказать, что если мы вместе с Р. Бартом верим в смерть автора, то не встретим особенных этических проблем при чтении. Поскольку автор и произведение не связаны почти никак - вроде человека и бешеной собаки, сбежавшей от него. У автора, согласно такой точке зрения, нет даже права на единственно верное (или хоть сколько-нибудь верное вообще) объяснение своего произведения.

Но если взглянуть на это более реалистично, то станет очевидным, что массовое чтение произведений Кафки (или, точнее, массовая их репрезентация в медийной среде) и есть настоящее уничтожение его трудов. Это словно демонстративный смех над дорогим и затаенным для автора, вкупе с победоносной экстраполяцией и манифестацией кафкианского ужаса и абсурда. Так что современное общество очень искренне исполняет волю покойного, осталось еще какому-нибудь Хованскому разрекламировать Замок или Процесс и на МДК/МХК запостить пару шутеек и дело сделано. Консьюмеристское отношение к трудам классиков - это, переводя с английского, действительное пожирание и уничтожение.

Сергей Сизовотвечает на ваши вопросы в своейПрямой линии
51
Прокомментировать

Я часто думаю о завещании Кафки. Он поручил своему другу Максу Броду уничтожить часть написанных им сочинений. Кафка очень верно рассчитал, этим завещанием он не только сохранил свои тексты, но даже заставил Макса Брода придать их огласке, напечатать их.
После смерти каждого человека его значение для нас, а особенно для друзей в несколько раз возрастает, и если мы получаем в виде адресованного нам завещания – волю умершего, в которой он просит уничтожить всё, что от него осталось, всё что было с ним связано, то мы изначально поставлены в тупиковую ситуацию, нам, по сути, не оставляют выбора. Макс Брод попал в ловушку. Он любил своего друга Франца Кафку как человека, а поэтому желал сохранить всё, что было с ним связано. Кафка, когда писал свое «Завещание» знал, что Макс Брод не выполнит его просьбы. Кафка и не собирался таким образом уничтожить свои творения. Если бы он действительно этого хотел, то сжег бы их сам, самолично, а не перепоручал это другим.
Кафка использовал Макса Брода и своим «Завещанием» возложил на своего друга обязательство не уничтожить, а опубликовать его творения. Вот почему сразу после смерти Кафки стали выходить один за другим его три романа. Макс Брод чувствовал себя в долгу перед Кафкой, ибо тот завещал ему сохранить, а не уничтожить его тексты. Как бы там ни было, но никто не остался в проигрыше. Ни сам Кафка, ни Макс Брод, ни читатели. Все мы стали свидетелями умело разыгранной интеллектуальной партии под названием «Завещание Кафки»

P.S.: Прошу прощения за копипаст.

Ссылка на источник: kafka-ru.livejournal.com

Артём Уржумовотвечает на ваши вопросы в своейПрямой линии
30
Прокомментировать

 "Казнить нельзя№ помиловать". Под таким название автор статьи Е.Клепикова публикует очень интересное исследование. Пусть каждывй, кто дочитает до конца, выберет чью сторону ему выбирать:

    В самом деле, как тут быть? Сохранять ли рукопись, приговоренную автором к смертной казни? Либо выполнить последнюю волю покойного, которую вообще-то во всем цивилизованном мире принято уважать и безусловно ей повиноваться, и рукопись уничтожить?
    Всякий раз, когда прямой наследник или совсем посторонние люди – скажем, издатели, или редакторы, или трудяга-литературовед, годами корпящий над архивами, – сталкиваются с подобной ситуацией – с рукописью, приговоренной автором к истреблению, перед ними немедленно встает моральная дилемма исключительной остроты и драматизма.
     В одном из выпусков «Хемингуэй Ревю» появились два рассказа Хемингуэя, прежде нигде не напечатанных. Загвоздка была в том, что сам Хемингуэй никогда не собирался их печатать, считая творческой неудачей. Сам не печатал и потомкам заказал. Однако потомки не уважили последнюю волю писателя, как не уважила её и дочь американского прозаика Джона Чивера. В своей книге об отце она опубликовала большие куски из интимных дневников писателя и отрывки из его частной корреспонденции, безусловно, не предназначавшихся Чивером для печати. Или такой вот случай: в интервью газете «Нью-Йорк таймс» Дмитрий Набоков, сын прославленного русско-американского прозаика, заявил, что отец завещал уничтожить его последний неоконченный роман, хотя, по мнению тогдашних душеприказчиков Набокова – сына и его вдовы, – это лучшая книга писателя.
       Вернемся к истории с двумя рассказами Хемингуэя. Они были найдены среди бумаг и черновиков писателя, предназначенных им на выброс. Но руки не дошли, да и времени не было разобраться в своем архиве. До сих пор сам факт публикации этих рассказов, т.е. прямое игнорирование воли Хемингуэя, вызывает бурные дебаты в американских литературных кругах.
        Ясно, что это не только не лучший Хемингуэй, но даже не проходной, а еще хуже. С точки зрения самого писателя, полный провал – недаром он не снабдил названием один из этих рассказов и не закончил второй. Редактор журнала, перед тем как решиться их обнародовать, недолго терзал свою совесть. С одной стороны, рассуждал он, если сам Хемингуэй не счел возможным печатать эти рассказы, какое право имеем мы публиковать то, что значительно ниже его творческой планки? С другой стороны, редакторское честолюбие пересилило все нравственные соображения. Вот как хитроумный издатель мотивирует свое решение обойти последнюю волю Хемингуэя: «Конечно, это не первоклассная проза. Это даже не средний, не рядовой Хемингуэй. Пусть так. Но чем больше я читал эти рассказы, тем больше они мне нравились. Я нахожу их исключительно интересными по двум причинам: один из рассказов – самый ранний у Хемингуэя, считайте, его литературный дебют (правда, несостоявшийся), второй рассказ – из самых последних. И если добавить сюда сохранившиеся черновики и наброски к рассказам, то все это вместе, безусловно, обогатит наше представление о Хемингуэе».
     Другой эпизод американской скандальной хроники - обнародование дочерью Джона Чивера его интимнейших дневников и частной переписки, откуда ничего не подозревавшая публика потрясенно узнала о латентном гомосексуализме писателя, в творчестве своем – поборника традиционных семейных ценностей и устоев. Подобные публикации сопровождаются яростными спорами и оставляют у читателя тяжелый нравственный осадок. Такое вопиющее несоблюдение последней воли писателя обоснуется, как правило, историко-литературным интересом и пополнением знаний о любимом авторе. Однако в основе – расчет на сенсацию и хищная эксплуатация читательского любопытства к своему кумиру. В данном случае – к Джону Чиверу.
         Однако неповиновение последней воле автора – что случается, судя по всему, гораздо чаще, чем исполнение этой воли, - оказывается иногда истинным благодеянием для литературы. Будь это открытие «неведомого шедевра», как случилось с хемингуэевскими «Зелеными холмами Африки», или посмертное явление гениального писателя.

При жизни Франц Кафка был практически неизвестным писателем. Он стал мировой знаменитостью благодаря неисполнению другом и душеприказчиком Максом Бродом его последней воли. Умирая, Кафка категорически, страстно, сжигая все мосты за собой, завещал Максу Броду уничтожить рукописи, письма и даже рисунки – «всё без исключения должно быть сожжено, и сделать это я прошу тебя как можно скорее». Но Макс Брод не торопился с уничтожением рукописей и, промучившись в сомнениях несколько месяцев, издал три неоконченных романа - «Процесс», «Замок», «Америка» - и сборник неизданных рассказов. Макс Брод твердо верил в талант Кафки и в то, что талант такого калибра требует немедленного обнаружения. И вот, прождав еще два десятилетия, Кафка ворвался посмертно - как циклон, как смерч – в мировую литературу, поражая диковинностью и аномалией своего дара.

Думаете, это первый такой случай в мировой литературе? Ошибаетесь. Почти за два тысячелетия до Кафки римский поэт Вергилий, классик римской поэзии, пытался поступить аналогичным образом. Хотя Вергилий был прославлен своими «Буколиками» и «Георгиками», его главное произведение, его шедевр – это эпическая поэма «Энеида», которую современники ставили вровень с «Илиадой» и «Одиссеей» Гомера и даже выше. Так вот, никакой «Энеиды» не было бы, кабы друзья Вергилия Варий и Тукка – запомните их имена! – послушались умирающего поэта.

А дело вот в чем. Вергилий писал «Энеиду» одиннадцать лет. Но, будучи закоренелым перфекционистом, рассчитывал посвятить еще три года ее окончательной отделке. Однако он сильно занемог в путешествии по Греции и Азии. Почувствовав приближение смерти и даже мысли не допуская об издании своей не доведенной до окончательного блеска поэмы, Вергилий завещал своим друзьям сжечь «Энеиду» сразу же после его смерти. Варий и Тукка оказались хорошими друзьями и – слава Богу! - покойника не послушались. Однако потребовалось личное вмешательство императора Августа, страстного фаната стихов Вергилия, чтобы поэма была издана посмертно с незначительными исправлениями – в том виде, как мы читаем ее сейчас.

Когда друзья Вергилия и через два тысячелетия душеприказчик Кафки не исполнили последней и в обоих случаях бесповоротной воли писателей, результатом чего было колоссальное явление «Энеиды» и феномен Кафки, - никто тогда не усомнился в моральной правоте их действий.

История с неоконченным романом Набокова дает нам пример нерешительного, полного сомнений и колебаний отношения душеприказчиков к его последней воле: с одной стороны, роман не был уничтожен, как распорядился Набоков - с другой стороны, он не был и напечатан. Пока что перевешивают нравственные соображения над честолюбивыми или меркантильными.

Что касается меня, то я не очень верю этим потенциальным литературным детоубийцам. Я не уверена, например, что Кафка, Хемингуэй и Набоков с Вергилием в придачу хотели действительно уничтожить свои рукописи. Хотели бы - уничтожили сами, а не мучили бы проблемой выбора своих душеприказчиков. Как Гоголь – взял и собственноручно сжег второй том «Мертвых душ»! Или Пушкин – последнюю главу «Евгения Онегина». Но это – к слову.

А пока что в нашем рассуждении явно недостает примера, когда последняя воля известного человека была уважена и его истребительные – по отношению к собственному творчеству – наклонности были посмертно удовлетворены.

Самый вопиющий пример такого рода, если брать русский материал, – это когда сын Василия Ивановича Качалова, повинуясь предсмертным распоряжениям отца, сжег два больших сундука с его дневниками.

Качалов писал свои дневники десятки лет. Писал почти ежедневно. Эти дневники были историей всей жизни Качалова.

Доводы сына, трудоемко сжигавшего груды рукописей на качаловской даче, таковы: «Отец перед смертью взял с меня честное слово, что я это сделаю».

А вот аргументы писателя Мариенгофа, многолетнего друга Василия Ивановича: «Что значит, Дима, это ваше честное слово!..Скажу больше: что значит даже последняя воля умирающего человека!..Может быть, с точки зрения общепринятой морали, я говорю сейчас кощунственные слова...но дневники Качалова...это история русской культуры моего века...Воображаю, какие громы и молнии, какие проклятия будут, Дима, метать на вашу бедную голову наши потомки!»

Мариенгоф довольно точно описал реакцию потомков на любые – не только в связи с дневниками Качалова – случаи уничтожения рукописей по завещанию. Очевидно, что перед наследниками такого завещателя вставала и будет вставать моральная дилемма. Но также очевидно, что уже для следующего поколения читателей таковой дилеммы не существует.

Ход рассуждения потомков на редкость единообразен: если бы последняя воля писателя была исполнена, у нас не было бы ни «Энеиды», ни всех романов и многих рассказов Кафки, не говоря уже о его дневниках и письмах, ни блестящего, пусть и неоконченного романа Набокова, ни энного количества других литературных произведений, появившихся на свет противу – слава Богу! – самоубийственной воле их создателей.

9

И все-таки лучше бы оставить ссылочку на оригинал

+1
Ответить

С удовольствием!

www.russian-bazaar.com

0
Ответить
Прокомментировать
Читать ещё 2 ответа
Ответить