Елизавета Макарова
сентябрь 2016.
2350

Почему Малевич перед смертью разочаровался в своём творчестве, поменял датировку работ и решил перевезти их за рубеж?

Ответить
Ответить
Комментировать
1
Подписаться
6
2 ответа
Поделиться

Малевич никогда не разочаровывался в своём творчестве — скорее, у него были сомнения в том, насколько искусство способно изменить мир. И был в этом не одинок: в то время все, как могли, вкладывались в строительство нового мира — а получился старый, только ещё хуже.

Масштаб разочарований начала прошлого века вообще трудно себе вообразить. Все ведь думали, что вот-вот наступит золотая эпоха, что мы найдём ответы на все вопросы мироздания, искореним болезни, голод и бедность, проникнем может быть и в тайны жизни после смерти, ну вот буквально сейчас, лет через пять, ну десять.

И в искусстве настроения были не хуже — а уж Малевич был амбициознее всех. Он верил, что чистое искусство, лишенное чего бы то ни было, кроме абсолютной художественности, может заполнить уже подступающий духовный вакуум.

Официальная религия уже тогда начала сильно отступать под влиянием промышленной революции, но проблема в том, что там, где уходит официальная религия, приходит религия неструктурированная — в народе это были секты (и начало века это невероятный подъём сектантства), а среди образованной элиты это спиритические сеансы и мистицизм.

Малевич хотел заполнить этот вакуум искусством — не просто формальной игрой цвета, как теоретизировал Кандинский, а именно искусством как чистой духовной практикой, способной изнутри менять человека. Что человек, взаимодействуя с искусством, будет открывать для себя то, чего не может дать ему земной мир — способность соприкосновения и диалога с чем-то неопределимым и неформулируемым, недоступным пониманию и языку. "Wovon man nicht sprechen kann" — кстати, почти те же самые годы.

И самое главное — что это работало. Пока человек всё ещё был. Но где-то приблизительно в это время эпоха личности закончилась, а минимальным неделимым объектом общества стала масса.

Дальше уже не могло быть лучше. Когда Малевич был на собственной выставке в Берлине, его вызвали из-за границы срочной телеграммой, а по приезде арестовали за шпионаж. Год был всего лишь 27-й. Преследования Малевич тоже предчувствовал издалека, поэтому все выставлявшиеся работы, теоретические записи и пояснительные таблицы к лекциям он оставил друзьям. Усилиями коллег его удалось вскоре освободить.

Осложнение было серьёзным, но Малевич ещё продолжал надеяться. Появление ответвлений супранатурализма, смешения естественности и абстракции, было попыткой проложить мостик к собственно супрематическим работам — ведь даже когда Малевич выставлял новые как бы импрессионистские картины, которые он для отвода глаз датировал двадцатью годами ранее, он продолжал писать чистый супрематизм и делать новые версии "Квадрата".

Однако этого было мало, и опасения художника проявлялись буквально в самих работах: даже когда он изображал тех же крестьян, бытовые и драматические сцены обычной жизни, из них сквозят уже очевидные пустота и отчуждённость. Мир вернулся к тому же самому, а главное-то у него отняли. Раньше мир жил в эфире, а теперь в вакууме.

Стоит ли объяснять, что к 35-му году всё не могло не стать хуже? В Германии уже пришли к власти нацисты. Партийное давление на искусства идёт полным ходом. Сам Малевич был уже тяжело болен. Стало очевидно, что всех, у кого к концу Первой Мировой ещё оставались какие-нибудь надежды, готовят окончательно убрать со сцены.

Малевич, тем не менее, продолжал писать и преподавать, хотя ничего из этого почти никуда не шло. Он писал портреты — и классические, и в стиле супранатурализма, составляющие друг с другом странный контраст, попытку снова найти человека. Человек ведь всё ещё был, и в массе, и в личности, просто ему пришлось значительно глубже спрятаться. И ради него стоило продолжать это всё делать.

Поэтому, наверное, примерно к этому времени относится и самый последний "Квадрат" — пропавший потом на 60 с лишним лет, и вновь обретённый уже после распада СССР.

Gleb Simonovотвечает на ваши вопросы в своейПрямой линии
36
Прокомментировать

А что можно было ожидать от сомневающегося творителя, с "...неопределимым и неформулируемым, недоступным пониманию и языку. "Wovon man nicht sprechen kann"? Продолжая писать чистый супрематизм и делать новые версии "Квадрата", "... в то время все, как могли, вкладывались в строительство нового мира — а получился старый, только ещё хуже." Потому и хуже, что кроме чёрных и красных квадратиков ничего уже не смог заполнить подступающий духовный вакуум его амбициозности!

-19
Прокомментировать
Ответить