Пролетарии всех стран, расслабьтесь!
Выберите пятидневку и восьмичасовой рабочий день. Хорошо работайте, слушайте начальника. Выберите отчеты, планирование, совещания. Получите звание «Лучший сотрудник месяца». Ведь это все, что от вас останется.
7 вопросов
1. В чем смысл праздника 1 мая?2. Почему мы так много работаем?3. Почему так много людей согласны на то, чтобы просто получать зарплату и работать с 10 до 18 с двумя выходными всю свою жизнь?4. Откуда пошла мода добиваться больших результатов, богатеть и больше работать, когда можно просто жить и радоваться жизни?5. Как выглядит идеальная система труда?6. Когда мы будем меньше работать и больше отдыхать?7. Как перестать страдать от осознания, что вся жизнь — это работа, и дальше только смерть?

Сто тридцать два года тому назад в Чикаго рабочие устроили общегородскую забастовку и митинг с требованиями, которые, по мнению всех разумных людей того времени, были невыполнимы, возмутительны и угрожали разрушить цивилизацию. Они требовали восьмичасового рабочего дня, второго выходного на неделе и запрета детского труда в особо вредных цехах. До оплаченных пенсий и отпусков тогда ещё ни один левый экстремист не додумался. Полиция применила против рабочих силу, начался уличный файтинг, анархисты, бывшие в первых рядах драки, бросили в полицейских мощную бомбу, все организаторы митинга были арестованы и, не смотря на их персональную невиновность, казнены. Этот день — «1 мая» — международные рабочие организации назвали днем солидарности. Подробно и в красках события вокруг взрыва и казни изложены в увлекательном романе Фрэнка Харриса «Бомба», к которому я написал русское предисловие в нольшестом году. При социализме он не издавался.

«Однажды наше молчание станет громче наших слов» — написано на братской могиле казненных в Чикаго рабочих лидеров 1886 года. В майской стачке, кульминацией которой стал анархистский взрыв, участвовало пятьдесят тысяч человек. Восемь вдохновителей забастовки, осужденных «за подстрекательство и причастность», были канонизированы Международным Товариществом Рабочих сразу же после вынесения приговора.

Это событие резко приблизило восьмичасовой рабочий день и запрет изуверского детского труда на американских фабриках. Испуганные анархическим грохотом работодатели и законодатели на глазах делались уступчивей и гуманнее. Как справедливое было принято даже требование второго выходного дня.

В тогдашних пролетарских клубах США обсуждали отмену права наследования и планировали переход от наемного труда к самоуправлению, а бомбы анархистов называли «ключами от наших земных тюрем». Борьба между трудом и деньгами обещала стать чем-то бòльшим, нежели просто борьбой за деньги. Предстояло освободить труд и создать новый мир без буржуазии и бюрократии, то есть без эксплуатации, обмана и отчуждения вместо старого мира, где результат любой деятельности подменен прибылью и каждый реален настолько, насколько финансово состоятелен.

В странах, где победил социализм, «первомай» стал парадом гордости. В моем советском детстве он уже был бессмысленным хождением с флагами по стадиону перед субботником. В странах, где социализм никогда не побеждал, May Day — это день, а точнее, ночь разбитых витрин, подожженных банков и перевернутых в антибуржуазном угаре дорогих автомобилей. Сквоттеры, студенты, панки и анархисты демонстрируют своё презрение к власти и капиталу после того как более спокойная профсоюзная часть, заявив о своих правах, расходится по домам.

Интересно мутирует праздник там, где социализм закончился. Для советских коммунистов прежняя демонстрация преимуществ их системы, утраченных ныне, превратилась в праздник ностальгии по мировому коммунизму и парад надежд на перезагрузку мировой революции в неопределенном будущем. А для новой левой богемы, не имеющей исторических связей с советским прошлым, это повод для красочных «стрит пати», антибуржуазных перформансов и прочих «монстраций». 

2/7 Почему мы так много работаем?

Мы работаем не по восемь часов. В нашем Трудовом кодексе действительно прописано, что у нас 40-часовая рабочая неделя. В действительности мы работаем больше. Есть много категорий работников, труд которых фактически никак не нормирован. До 40% российских работников вообще не имеют трудовых договоров. Никакие трудовые права, в том числе на восьмичасовой рабочий день, на них не распространяются.

Мы видим интенсификацию эксплуатации наемных работников не только в России, но и во многих других странах. Норма восьмичасового рабочего дня, которая была отвоевана в 20 веке работниками развитых стран, становится все более формальной.

Почему мы так много работаем — это вопрос, скорее, ко всей нашей экономической системе. Казалось бы, в конце 20 века были оптимистические ожидания о том, что у нас происходят роботизация и автоматизация. Люди будут работать меньше и, в конце концов, неприятный физический труд будет заменен машинным трудом. Это происходит: если мы возьмем численность традиционных промышленных рабочих, то в развитых странах Западной Европы их число падает.

Но, во-первых, это не всегда означает, что действительно происходит замена физического труда более интеллектуальным: просто значительная часть промышленных мощностей переносится в страны вроде Китая с дешевой рабочей силой. Мы видим эти новые «азиатские тигры» — страны, хронический рост которых был основан на том, что создаются свободные экономические зоны и промышленные кластеры, вроде Шэньчжэня, куда переносится производство из Западной Европы и США.

Во-вторых, мы видим, что сама по себе деиндустриализация не ведет к тому, что мы меньше работаем. Она ведет к тому, что мы начинаем работать в более неустойчивых условиях. Индустриальный пролетариат в 20 веке завоевал какие-никакие трудовые права. Что такое промышленное предприятие? Это крупный и стабильный трудовой коллектив, где люди работают годами. У них может быть профсоюз, в котором могут с помощью коллективных действий добиваться повышения заработной платы, социальных гарантий. Если же мы говорим о сфере услуг, например, сетях фастфуда, то мы видим, что люди, которые там работают, легко заменяемы: их легко уволить, эти люди работают там очень тяжело, в совершенно незащищенной ситуации, с точки зрения их прав, они работают часто в опасных санитарных условиях.

Как мы видим, деиндустриализация ведет скорее к тому, что растет сектор услуг, в котором уже нет традиций классовой борьбы, которые были у промышленных пролетариев. Этим людям сложнее бороться за свои права. Это касается не только работников Макдоналдса, но и многих других категорий. Например, труд журналиста. Если в 20 веке он был относительно уважаемым и высокооплачиваемым, и это были люди, которые относились к среднему классу, то сегодня мы видим, что журналист получает меньше, чем рабочий на заводе: ему приходится работать на одной-двух работах. Просто потому что конкуренция на рынке труда велика.

Есть большое количество людей, которые получили высшее образование, но при этом не могут себе найти достойное место работы и вынуждены совмещать одну, две, три работы и перебиваться случайными заработками. И это является основным трендом в развитии рынка труда сегодня.

3/7 Почему так много людей согласны на то, чтобы просто получать зарплату и работать с 10 до 18 с двумя выходными всю свою жизнь?

А почему бы и нет? Возможно, душевный покой нам дороже успеха.  Возможно, личностный рост, желание идти на риск и высокая работоспособность — это не совсем про нас и коучи нагло лгут, когда говорят, что все наши проблемы от недостаточной самореализации. 

Как пишет американский антрополог Маршал Саллинз в книге «Экономика каменного века», люди, живущие в примитивных сообществах, большую часть жизни ничего не делают. Саллинз утверждает, что в среднем они работают  по 15 часов в неделю. Их рабочий день длился чуть больше двух ча­сов. Ровно столько, сколько нужно, чтобы запастись едой на ближайшее дни. Собиратели ищут пищу время от времени, по мере истощения запасов. Два-три дня относительно напряженного труда сменяются двумя-тремя днями абсолютного безделья. 

Где здесь нацеленность на успех и жажда совершенства, о которой нам так много говорят?

В своей книге Саллинз приводит пару важных цитат из отчетов этнографов, наблюдавших за сменой труда и отдыха у коренных австралийцев.

«Помимо времени проводимого в повседневном общении, болтовне, сплетнях и тому подобном, несколько дневных часов тратилось на сон и отдых. Как правило, мужчины, если они оставались на стоянке, спали после завтрака в течение одного-полутора часов. Иногда дольше. Возвратившись с охоты или рыбной ловли, они обычно ложились спать. Либо сразу по приходе, либо пока дичь готовилась. На стоянке Хемпл Бэй мужчины спали, когда они возвращались рано, и не спали, если они приходили после четырех часов пополудни. Если они оставались на стоянке в течение всего дня, они спали, когда придется. И всегда после завтрака. Женщины, занимаясь собирательством в лесу, отдыхали, казалось, чаще, чем мужчины. Оставаясь на стоянке весь день, они тоже спали в свободные часы, иногда подолгу» (McCarthy and McArthur, 1960, p. 193).

«Группа из Фиш Крик имела на иждивении человека, который якобы был профессиональным (занятым пол­ный день) мастером-ремесленником. Ему было лет 35-40, и, по-видимому, основной его специальностью было безделье. Он совсем не ходил на охоту с другими мужчинами, но однажды ловил сетью рыбу со всей воз­можной энергией. Иногда он ходил в буш за гнездами диких пчел, чинил копья и копьеметалки, изготовлял курительные трубки и «музыкальные трубы», а однажды приделал рукоять к топору (по особой просьбе). Помимо этих занятий, большую часть времени он тратил на разговоры, еду и сон» (McCarthy and McArthur, I960, p.148).

В таком ритме люди прожили, как считают ученые, около миллиона лет. Примерно 10 000 лет назад мы начали трудиться чуть дольше, чем спать, болтать и наблюдать за облаками. При этом, как следует из цитат, приведенных Саллинзом, начали далеко не все. Аборигены Австралии явно решили не торопить событиям и посмотреть, что выйдет, если отказать себе в дневном сне.

Зная, что наши деды потратили миллион лет на самое откровенное безделье, можем ли мы осуждать себя за наше желание найти простую работу и ничего не делать остаток жизни? Восемь часов в день при двух выходных — это в четыре раза дольше, чем рабочий день наших предков. Если бы они умели ценить страсть к труду, — что вряд ли, — они были бы восхищены нашей способностью методично вставать рано утром и ехать на работу, невзирая на погоду и душевное состояние.

4/7 Откуда пошла мода добиваться больших результатов, богатеть и больше работать, когда можно просто жить и радоваться жизни?

Это не мода, это устройство общества. Карьеризм – это борьба за место в социальной иерархии. Если общество устроено иерархически – есть и карьеризм. В современном индустриальном капиталистическом обществе место человека в социальной иерархии зависит от количества денег. Эти деньги предоставляют ему потребительские возможности и влияние. Соответственно, он тянется именно в эту сторону, и система ловит его на этот оселок, закабаляет, подчиняет своему ритму.

Погоня за деньгами – преходящее явление. В Средневековье элиты добивались своего мечом и верностью традиционным ценностям. Там была «мода» на происхождение и рыцарскую удаль. У крестьянина — «мода» на хороший урожай. Там были другие критерии процветания и успеха, чем сейчас. С модернизацией, от первоначального накопления до современного мира глобальных финансовых потоков, естественно пришла «мода» именно на деньги как универсальный потребительский эквивалент. В будущем, где воспроизводящий труд будет вытесняться творчеством, «мода» на деньги пройдет и сменится, возможно, «модой» на «лайки», на личную известность и популярность. В сфере интернета это уже происходит. Это зависит от эволюции социального устройства.

5/7 Как выглядит идеальная система труда?

Критика наемного труда — это основное содержание марксизма. Она основана на понятии отчуждения: труд человека, который продает свою рабочую силу или способности за зарплату, является втройне отчужденным. С одной стороны, наемный работник отчужден от средств производства: будь то оборудование, которое используется в промышленности, или ноутбук, который принадлежит работодателю. С другой стороны, он отчужден от результатов своего собственного труда: он всегда работает на кого-то и плоды его деятельности принадлежат кому-то другому. Наконец, он отчужден от самого себя, от собственной рабочей силы и интеллекта. Когда мы работаем по найму: мы работаем не на себя и не для себя. Мы не определяем те правила, по которым мы работаем. Наш труд не является творческим. В большинстве случаев, это исполнительский труд.

Все это ведет к тому, что труд в современном обществе воспринимается как страдание. Мелкий предприниматель, несмотря на то, что он может не очень успешно вести свой бизнес, понимает, что он работает на себя. Но подавляющее большинство наемных работников — это люди, которые переживают 8-12 рабочих часов, которые дает работодатель, как время, вырванное из их жизни. Система эта очень неэффективная, потому что подавляющее большинство всяких бизнес-тренингов, которые у нас так любят, направлены на то, чтобы мотивировать работника работать лучше и почувствовать себя в одной лодке с работодателем.

Изменить эту ситуацию можно, фундаментально изменив саму экономическую систему. Речь идет о развитии коллективной формы собственности, развитии производственной демократии и производственного самоуправления, о перестройке экономики на социалистических началах, чтобы этот момент отчуждения стал минимизированным. 

6/7 Когда мы будем меньше работать и больше отдыхать?

В развитых обществах идет вытеснение человеческого труда автоматизацией. Освободившись от труда, человек встает перед выбором. Либо посвятить себя творческими задачам, ради которых он рожден, когда деятельность не утомляет, а вдохновляет. Либо бездельничать, тратить время на типичный мещанский отдых в спектре от пьянства до просмотра телепередач для умственно отстающих (каковых подавляющее большинство). Предел мечтаний – туристический пятизвездочный коммунизм «все включено», доступный удачливым мещанам раз в году. Скучающий мещанин опасен для общества, склонен к криминалу и депрессии, а иногда и к бунту. Поэтому общество старается загружать высвобождающуюся рабочую силу искусственно, и в то же время предоставлять четко определенный гарантированный отдых, наличие которого успокаивает человека, утомленного своей работой. Если Ваша деятельность не приносит Вам радости, гарантированный отдых очень важен, и нужно уметь загружать его творческой деятельностью, развитием своего культурного уровня. Недостаток культуры может сделать даже отдых вредным для человека, потому что некультурный человек опасен сам для себя. 

7/7 Как перестать страдать от осознания, что вся жизнь — это работа, и дальше только смерть?

Да, безусловно, жизнь — это череда работы, временами — очень тяжелой работы, а потом наступает смерть. Life is tough, then you die. Вряд ли данная ситуация способна внушать позитивные эмоции. Тем не менее, как учит психоанализ, неизбежные для процесса жизнедеятельности страдания бывают двух типов: страдания иррациональные, невротические, когда субъект теряет контроль над собой и своими переживаниями, и осознанное, открытое переживание мира со всей его тяжестью и травмами. 

Второй путь подразумевает выход психики из меланхолической, депрессивной позиции, которая одновременно является позой блаженного бездействия, и переход к деятельному преобразованию реальности. По крайней мере то, что касается работы, — точно в наших руках. 

Так, еще в начале 20 века подавляющее большинство людей вставало ровно в пять утра и занималось тяжелейшим физически трудом с самого детства, умирая в сравнительно молодом возрасте от болезней вроде гриппа. Сегодня же повсеместной нормой стал 8-часовой рабочий день, оплачиваемые отпуска, больничные и многие другие вещи, которые и не снились нашим прапрабабушкам. Все это стало возможным, с одной стороны, благодаря развитию технологий, а, с другой стороны, — благодаря напряженной социальной борьбе, сделавшей возможной прогрессивные преобразования в обществе. Что будет еще несколько десятков лет? Получит человечество доступ к творческому труду и достаточному времени досуга? Или, наоборот, социальные завоевания будут смазаны, и страдания станут невыносимыми? Ответ на этот вопрос зависит того, какую позицию мы выбираем, — квазибуддийское горевание или активное осмысление и изменение окружающей нас жизни.