«Даже дождь больше влияет на выборы, чем политтехнолог»
Алексей Ситников, Марат Гельман, Антон Красовский и другие главные лица политических кампаний нового времени рассказывают о войнах, черном пиаре, новом избирателе и носках с черепашками — в серии TheQuestion «Рабочие моменты».
10 вопросов
1. Что именно делает политтехнолог?2. Говорят, что в России нет политики, зачем тогда нужны политтехнологи?3. Правда, что политтехнологом сегодня может быть кто угодно?4. На что похожа работа политтехнолога?5. Может ли политтехнолог обещать кандидату победу?6. Каких политиков сегодня ждут россияне?7. Используют ли политтехнологи черный пиар?8. Работать политтехнологом — это круто?9. Влияет ли известность политтехнолога на результаты кампаний его кандидатов?10. Что можно сказать о кампаниях оппозиционных кандидатов на выборах 2018?

Политтехнолог не только отвечает за избирательную кампанию. Когда ее нет, у нас тоже много работы. Прежде всего это исследования, pr, аналитика, выстраивание коалиций, стратегические расчеты, войны. В моей команде порядка 500 специалистов — аналитики, психолингвисты, социологи, smm-специалисты, маркетологи, программисты, специалисты по нейронным сетям, психологи, коучи, тимбилдеры, идеологи, менеджеры полевой работы, специалисты многоуровнего маркетинга, логисты, финансисты, юристы. Это в целом очень наукоемкая деятельность, потому что исследования — это основа любых продуманных стратегий. Любая избирательная кампания — это прежде всего месседж: что говорить, как и куда. И чтобы знать, что говорить, нужна аналитика, нужны серьезные исследования.

Политтехнологи обязательно воюют. И не всегда это только военные действия в СМИ. Когда мы работали в Украине, у нас была вполне реальная «стенка на стенку», поэтому политтехнология — это еще и вопросы безопасности, кибербезопасности в том числе, защита от провокаций, контрпропаганда и разведка.

Еще политтехнолог организует колоссальное количество людей, это как построить целый завод. В 1999 году в Украине мы придумали и построили партию «Единство», к концу того же года мы подсчитали, что у нас уже полтора миллиона сотрудников. Это действительно был завод, раскиданный по всей стране — огромное количество людей, профессий и функций. Такой завод нужно организовать и уметь им управлять. 

2/10 Говорят, что в России нет политики, зачем тогда нужны политтехнологи?

Когда нет политики, политтехнология заменяет собой политику. Проблема наших властей не в том, что они используют политтехнологию, а в том, что там ничего кроме политтехнологии нет. Настоящей политикой они не занимаются примерно с 2004 года, когда власти поняли, что демократические процедуры им не дают гарантий, которые им так нужны. Зачем бороться, когда можно использовать другие ресурсы — прокуроров, налоговых инспекторов, можно посадить конкурента или не допустить до выборов. Вот это в нашем варианте называется «политические технологии». Удивительное дело, как влиятельны фигуры вроде Суркова, Володина, Кириенко — они же все политтехнологи. Так вышло именно потому, что нет реальной политики.

Я считаю, что в 2004 году, когда Путин отменил прямые выборы губернаторов, тогда отменили и профессию политтехнолога. Раньше еще можно было представить какого-то специалиста или организацию, которая живет от выборов до выборов, получает какие-то контракты, можно было считать все это нормальной профессией. После отмены прямых выборов губернаторов и принятия единого дня голосования стало понятно, что политтехнолог может существовать только при какой-то политической партии. Даже если есть какой-то независимый специалист и он получил контракт на выборы, то следующий будет только через четыре года, чем ему заниматься до этого контракта? После 2004 года большинство политтехнологов ушли в смежные сферы — pr, журналистику и так далее, как такового рынка политтехнологов не стало, многие ушли в коммерческий пиар. 

3/10 Правда, что политтехнологом сегодня может быть кто угодно?

Сегодня в политтехнологи приходят из разных мест, и все эти разговоры об умельцах, которые могут что-то сделать, не имея образования, связаны с тем, что адресат любой политической кампании — это простой человек. И есть представление о том, что нужно послушать простого человека и сделать так, как он говорит.  

Сама профессия политтехнолога существует, но она переоценена. Например, влияние дождя в день выборов гораздо выше, чем влияние хорошего консультанта. В России всегда так — если идет дождь, то либеральная часть электората не дойдет. Для них это не борьба, не вопрос судьбы, они бы хотели прийти, но дождь не позволил. Иногда создают даже какие-то искусственные очереди, но под конец всегда остаются только коммунисты, они стоят до конца. Если есть реальный политический процесс, то политтехнолог очень важен, вот как в США, когда идет борьба — демократы и республиканцы, соотношение примерно 50 на 50, и каждые лишние 3% имеют значение. 

4/10 На что похожа работа политтехнолога?

Я выпускник Новосибирского университета, и там я много играл в КВН. Вот то, чем мы занимаемся, очень похоже на КВН — есть команда единомышленников, есть творчество, чувство юмора, самоирония, есть оценка аудитории, выход на публику. То есть нужно понимать, насколько мы оказались креативнее, чем другие.

Во-вторых, политика напоминает мне стройотряд — выехали куда-то, живем по квартирам, по гостиницам, пашем с утра до ночи, и нужно получить какой-то результат за короткий срок. Это как коровник построить в стройотряде — не построили, не получили денег. Я бы даже сказал, что моя работа похожа на комсомол в целом. Ведь это же все про идеологию.

Еще работа политтехнолога — это чистой воды игра в шахматы. Не удивляйтесь, что когда я был политтехнологом оранжевой революции, которая кстати, никогда не задумывалась как антироссийская, сидя в оранжевом штабе, спокойно общался с Владиславом Сурковым, которого считаю очень умным стратегом. И мы оба понимали, что все это — лишь шахматная игра. Похожая ситуация была в 90-ые, когда некоторые политтехнологи воевали друг с другом с пеной у рта, а мы с Сурковым спокойно пили вместе кофе. Это игра в шахматы, а не в Чапаева — после «битв» мы можем спокойно наливать друг другу чай и общаться с уважением. Профессиональные политтехнологи редко бывают политизированы, как и врач, например, который может лечить и преступника, и его следователя. А я к тому же психотерапевт, и эта неангажированность мне очень близка. Это похоже на то, как я лечу семьи. Есть муж, есть жена, и я не могу встать на чью-то сторону, моя задача сделать так, чтобы они друг друга поняли. И если говорить о политическом пиаре, здесь те же задачи — помочь политику стать представителем интересов своей аудитории, а людям объяснить, кто он такой,  почему именно он. Это тоже процесс двусторонней коммуникации.

5/10 Может ли политтехнолог обещать кандидату победу?

Я работаю только с теми кандидатами, которые мне близки как политики. Никаких гарантий я не даю, мы просто вместе делаем общее дело. Если мы говорим о кампаниях оппозиционных кандидатов, которые можно выиграть только чудом, можно обещать только полную отдачу и серьезную кампанию, не показуху. То есть да, мы работаем, зная, что у нас меньше ресурсов, что вряд ли мы выиграем, но нам важно объяснить как можно большему количеству людей то, во что мы верим. 

6/10 Каких политиков сегодня ждут россияне?

Во-первых, российский избиратель — это очень сложная конструкция, поэтому невозможно говорить о каких-то общих ожиданиях. В России миллионы разных людей — мужчины, женщины, русские, кавказцы, чуваши, геи, инвалиды, мигранты. Это очень сложная конструкция, в отличие от той же Дании или Чехии. Я знаю одно, при честных выборах Россия сейчас бы не выбрала Путина, если бы ей предложили какой-то серьезный альтернативный вариант. Так происходит с любым другим лидером, который 18 лет находится у власти. На самом деле Россия против Путина, несмотря на то, что говорят в соцопросах. Да, сейчас на вопрос «Вы за Путина?» люди отвечают «Да, за Путина», но только потому, что у них нет альтернативы. В этом и заключаются несвободные выборы — люди боятся сказать, что они не за Путина и они не верят в то, что может быть кто-то вместо Путина. И в этом смысле они реалисты, при нынешней избирательной конструкции никого кроме Путина быть не может. Любой человек просто голосует за реальность.

Сейчас важнее не столько социологический подход, сколько психологический. Потому что социология на недавних президентских выборах в США не сработала — человеку стыдно сказать, что он голосует за Трампа, но голосовать будет все равно за него. Сегодня нужно понять, в чем вообще проблема — во всем голосующем мире люди уже живут в совершенно другой конструкции, чем привыкли социологи со своими вопросами. Это модель со своими условностями, что кандидат должен быть серьезным, не делать вещей, которые от него не хотят слышать, не должен врать, лицемерить. А на самом деле избиратель сегодня принимает совсем другие решения — например, пожилые люди стали голосовать за молодых, хотя раньше считали, что человек должен сначала набраться опыта. Мир меняется, становится высокотехнологичным и пожилые голосуют за молодых просто потому, что молодые успевают за всем этим, могут условно отличить айфон от простого телефона. Это особенно видно по странам, где возраст избирателя выше 50-60 лет, они теперь голосуют за симпатичного чувака в носках с черепашками, которому 31, и совсем не факт, что он хороший кандидат. А в Америке другая ситуация, изменения там происходят быстрее, она уже прошла период того самого чувака в носках, они перешли к такому консервативному шоу-бизнесу.

На мой взгляд, сейчас мы живем в так называемом обществе «безвоенных людей», людей, которые в своей жизни не пережили такие потрясения, как война. Вокруг них образуется новое психологическое пространство, к которому наука о выборах пока не готова, так как держится пока еще на военных постулатах. В России серьезных национальных травм давно не было, потому что когда президент говорит о том, что главная катастрофа 20 века — это развал Советского Союза, значит всю свою жизнь президент живет вне серьезных национальных травм. Потому что, конечно, главная национальная катастрофа — это когда моя мама два месяца ехала из Москвы в эвакуацию в Свердловск, а все мужчины в моей семье погибли при разных обстоятельствах. Развал Советского Союза — это никакая не катастрофа, это просто событие из жизни. И люди в нашей стране на сегодня не переживали никаких серьезных катастроф, все их катастрофы персональные. Поэтому в стране нет консенсуса по добру и злу, нужно искать какое-то новое коллективное бессознательное. Сегодня современная социология не может предсказывать никакие ответы, а социология в Российской федерации вообще нелепа.

Думаю, в такой ситуации нужен президент, который выступает за свободу и возвращение дискуссии, это, конечно, президент парламентской федеративной республики. Это должен быть президент разноголосицы, которой сейчас в России нет. 

Я считаю, что таким президентом могла бы стать Ксения Собчак. 

7/10 Используют ли политтехнологи черный пиар?

Разные приемы используются, но я не согласен назвать это «черным пиаром». Мы имеем определенные инструменты, но оценивать их нужно исключительно с точки зрения закона. Если мы говорим, что у такого-то губернатора есть вилла на Лазурном берегу, и она на самом деле есть, — это не пиар, это правда. Уж извини, губернатор, что не успел спрятать ее. А если ее нет — это уже клевета, она уголовно наказуема. 

8/10 Работать политтехнологом — это круто?

Это безумно интересно, особенно моя работа в «Оранжевом штабе». Скучнее всего работать с властью, веселее всего — с оппозицией. Ведь инструменты фальсификации только в руках у власти, административные и силовые ресурсы тоже только у власти. У оппозиции куда меньше инструментов и денег, и приходится больше думать, а это уже интересно. Думаю, именно из-за моего опыта работы с оппозицией Ксения Собчак и пригласила меня в свой штаб. Как и потому, что я не вхожу в пул кремлевских политтехнологов. Но это не значит, что я никогда не буду работать с кандидатами на пост губернатора, я работаю с личностью, мне неважно, кто его поддерживает. Работая с оппозицией, я могу ходить на тусовки, где будут провластные политтехнологи, это меня не смущает, там много умных людей и мы друг друга уважаем.

9/10 Влияет ли известность политтехнолога на результаты кампаний его кандидатов?

Известность не играет никакой роли. Тут все зависит от кандидата. Если кандидат ведет такую кампанию как Владимир Владимирович в 2012 году, наверное, ему нужен такой человек как Станислав Говорухин, чтобы абстрагироваться от чиновников «Единой России» и приблизиться к, так называемому, «Народному фронту». Но нет никаких научных доказательств, что Станислав Говорухин повлиял на результат кампании Владимира Путина. Скорее важно, чтобы человек умел работать. 

10/10 Что можно сказать о кампаниях оппозиционных кандидатов на выборах 2018?

Если говорить о проекте Собчак, то он очень интересен как раз тем, что непредсказуем. Во-первых, основная проблема любой избирательной гонки — узнаваемость, у Ксении этой проблемы нет, ее знает 95% населения, а 2/3 знают, что она выдвигается в президенты. Я бы не пошел голосовать за саму Ксению, но модель «против всех» меня подкупила, и я проголосую. О каких-то возможных процентах говорить не могу, пока непонятно, что происходит в головах у людей. Кроме того, мы еще не видели ходов Навального, плюс, глядя на Ксению, выдвинется еще много людей. Вот Катя Гордон – интересное выдвижение.

От того, кто придет на должность, которую предлагали мне, будет очень многое зависеть, потому что без хорошей работы «в поле» ничего не получится. На меня в этом смысле выпала огромная работа — сбор подписей, создание региональных штабов, такая работа не может быть сделана без гарантий, что на это будут ресурсы. Я не получил таких гарантий и без всякого конфликта принял решение уйти, просто решил не браться. Мы с командой со всеми обнялись и пожелали друг другу удачи. Никто дверью не хлопал.