Эксперты института «Стрелка» о городах будущего
Когда дома наконец оживут, а автомобили будут ездить без водителей? Можно ли распечатать египетские гробницы на 3D-принтере? Студенты института "Стрелка" рассказывают, какой будет городская жизнь в будущем.
10 вопросов
1. Когда технологии окончательно изменят города?2. Как можно восстановить важные культурные объекты, если они разрушены?3. Почему в мегаполисах люди реже помогают друг другу?4. Что будет, если современные сепаратистские движения достигнут своих целей?5. Зачем нужны памятники?6. Как заработать на больших данных?7. Когда мы будем меньше работать и больше отдыхать?8. Как будут выглядеть автомобили будущего?9. Когда мы научимся строить «живые» города и здания?10. Как интернет вещей изменит нашу жизнь?

Мы видим, как все больше интеллектуальная техника проникает в повседневную жизнь на бытовом уровне. Уже сейчас существуют беспилотные автомобили. Все чаще при хирургических операциях используются роботы — когда, к примеру, врач находится в Москве, а пациент совсем в другом городе, и робот подчиняется приказам человека. Это еще хорошо, если подчиняется. А если он сам лучше знает, как делать эту операцию?

Рано или поздно мы с этим смиримся, но все это говорит о том, что граница между живым и неживым все больше размывается. Тем более что в рамках разработки современных NBIC технологий (нанотехнологии, биотехнологии, информационные технологии и когнитивистика) все чаще говорится о сращивании органики с механикой.

Если говорить о городах будущего, они, по-видимому, будут населены людьми. Но нам надо, например, представить, будут ли эти люди хотя бы иногда выходить на улицу. Или им будет достаточно включить технически совершенное устройство, которое покажет им берег океана со всеми его звуками, запахами, неотличимыми от реальности? Ведь мы до сих пор не знаем, как наш мозг различает импульсы, которые он получает от реального и виртуального мира. Я не уверена, что мозг реагирует на них по-разному. Это — повод задуматься, почему мы так реагируем на кино, на музыку, на книги, которые вообще ничего не показывают. И тем не менее они производят на нас сильнейшее впечатление, это может определить всю нашу жизнь. Иван Сеченов больше ста лет тому назад написал, что мозгу безразлично, происходит ли нечто на самом деле, или он это вспоминает или представляет. Это верная, хотя и довольно страшная мысль. Особенно странно и непонятно, откуда Сеченов об этом знал. Ведь это сейчас у нас есть томографы, которые нам могут показать, верно это или нет. Мы это можем проверить и уже неоднократно подтвердили эту теорию, но сто лет назад такой техники не было.

Все больше механизмов возьмет на себя работу, которую раньше делали люди. Целиком автоматизированные заводы уже существуют — их будет еще больше и они будут становиться все сложнее. Но что в освободившееся время будут делать люди? Если у них 24 часа в сутки свободны и они не будут слишком зависеть от денег, потому что их обеспечивают те же машины. Не все же из нас творцы, которым только дай возможность — и они начнут созидать. А чем себя займут все остальные? Будут они ругаться и пить водку? Или рыть канал вдоль Экватора? Что им делать с бесконечным досугом? Представьте себе: города, заполненные блуждающими бездельниками, которые только и ждут, когда их жизнь закончится. Очень может быть, кто-то скажет: «Все, мне надоели ваши технологии, я уезжаю в деревню. Заведу себе корову, коз, кур и буду весь день ими заниматься». Думаю, таких людей будет немало. Сейчас это увлечение для интеллектуалов, которым не хватает простой жизни. Но в будущем это может усилиться.

Впрочем, если все будет продолжаться так, как идет сейчас, то никакого будущего у нас вообще не будет — мы взорвемся вместе с планетой, и на этом наши мучения закончатся. Но если люди все же выйдут из того обморочного состояния, в котором они сейчас находятся, должна наступить пора мыслителей. Нам очень нужны те, кто умеет хорошо думать. Я хочу сказать, что мы, люди, в последние годы слишком разогнались. То, на что раньше уходило несколько лет, сейчас занимает неделю. При этом я смотрю на лидеров разных стран и не вижу в них ни ответственности, ни отсутствия истерии, ни ума. При таком сочетании качеств наше будущее находится под большой угрозой.

2/10 Как можно восстановить важные культурные объекты, если они разрушены?

Это уже делают в рамках проекта CyArk с помощью цифровых моделей, сделанных по технологии 3D-сканирования. Исследователи просканировали несколько хижин в Африке, и после того, как хижины сгорели, они смогли реконструировать их. Вообще это интересный вопрос. Например, когда мы сканируем лед в Арктике и получаем все нужные нам данные, то настоящий лед нам больше не нужен. Мы всегда можем создать искусственный. Это интересный философский вопрос, потому что получается, что мы становимся богами, которые могут контролировать климат, погоду и окружающий мир.

В Долине царей в Египте стоят копии гробниц, которые не отличаются от оригиналов, поэтому люди могут свободно посещать эту достопримечательность, а мы можем не бояться, что настоящие гробницы от этого как-то пострадают. Но в таком случае люди не получают полноценного опыта. Представьте себе цифровую среду, где четкость изображения настолько высокая, что вы не сможете увидеть разницу между реальностью и виртуальным миром. Пока до этого далеко. Но может быть лет через двадцать вы даже не поймете, в каком мире находитесь: в реальном или виртуальном.

3/10 Почему в мегаполисах люди реже помогают друг другу?

Моральная слепота — это то, что развивалось в процессе эволюции у наших предков, включая и человекообразных, и нечеловекообразных обезьян. Они жили в небольших группах, в которых было по сто или двести особей, где все друг друга знали. Чувствуя на себе моральную ответственность, они старались помогать особям из своей группы, но при этом не предлагали помощь особям из других групп.

Теперь мы живем в больших сообществах. Недавно благодаря технологиям у нас появилась возможность помогать незнакомцам, находящимся от нас далеко. Проблема в том, что мы так и не смогли развить в себе моральные качества, которые бы заставляли нас делать это. Общество потребления фокусируется на личных потребностях, статусе и подобных вещах.

В маленьких городах, даже если в них живет несколько тысяч человек, вы можете встретить человека, с которым будете поддерживать долгие отношения. Вы помогаете людям сегодня, они вам — завтра. А если вы встречаете незнакомца, которому можете помочь, в большом городе, то шансы, что вы когда-нибудь его вновь увидите и получите от него что-то в ответ, очень малы.

Возможно, людей можно было бы стимулировать, создавая какие-то специальные пространства, где они бы смогли познакомиться, а потом встречаться снова, как соседи. В «Жизни и смерти больших американских городов» Джейн Джейкобс описывает оживленный итальянский квартал, куда ходят, чтобы купить еду в небольшом продуктовом магазине. Это помогает формировать небольшое сообщество, в котором все друг друга знают. Теперь это уже не так важно, во-первых, потому что такие магазины исчезли, а, во-вторых, потому, что половина людей на улицах — это туристы.

4/10 Что будет, если современные сепаратистские движения достигнут своих целей?

Я приведу недавний пример. На днях я прочитал, что власти Тель-Авива собирались ввести налоги, которые пошли бы на содержание новой Национальной гвардии. Двадцать пять лет назад я встречался с муниципальными лидерами в Израиле. Я еще тогда сказал, что рост терроризма приведет к тому, что в городах появится своя собственная гвардия и даже армия. А они посмотрели на меня как на сумасшедшего.

А сейчас так и происходит. Жители многих городов чувствуют, что государство больше не может обеспечить их защиту. Поэтому они создают свою собственную полицию. Повсюду такие частные полицейские подразделения становятся все сильнее, в их распоряжении все больше оружия. Настанет день, когда они будут сильнее государства. И в этом нет вообще ничего удивительного.

Мы живем в эпоху раздробленности. Политические объединения, вместо того чтобы разрастаться, наоборот, становятся меньше. В конце 1948 года, когда появилась штаб-квартира ООН, в ней было около 60 членов. Теперь их втрое больше. Комнат для флагов уже не хватает! Не проходит и дня, чтобы не появилось новое сепаратистское движение. Это один из главных трендов нашего времени. С другой стороны, если государство против, то такое движение может привести к началу войны, как это было в Югославии.

Новые правительственные органы будут больше похожи на феодальные структуры, чем на современное государство. В мире полно мест, где веками господствовала феодальная система. Как только государство перестает защищать своих граждан, они, естественно, обращаются к знатным или могущественным людям, которые могут им помочь. Но в обмен на защиту они расплачиваются налогами и частичной потерей свободы.

Мы двигаемся в этом направлении. Самая близкая аналогия — это Римская империя времен около 330 году до н.э., когда, помимо внешней угрозы, существовала и внутренняя. Многие современные страны, включая Россию, сейчас оказались в похожей ситуации.

5/10 Зачем нужны памятники?

В разных городах индивидуальная память и память коллективная проявляются по-разному… У меня в голове, например, удивительная новость, которая прошла, может быть, не на первых полосах газет и не в первые минуты новостных программ. Речь идет о том, что в Александровском саду несколько дней тому назад поставили памятник Александру I. Большой памятник царю, причем достаточно далекому. Сама по себе эта новость, может быть, не очень интересна, интересно здесь другое. Рядом с этим местом стоял другой памятник. Там была стела, посвященная революционерам и утопистам, времен победы Октябрьской революции. Конечно, она была памятью о героях-революционерах прошлого, но во многом была обращена в будущее, поскольку ее поставил тот строй, который себя воспринимал, естественно, сугубо проективно. Эту стелу незаметно убрали под предлогом восстановления (вернули ее уже в виде Романовского обелиска) и рядом поставили стандартного царя. Стандартного, потому что не было конкурса, должным образом организованного, и этот памятник, по словам специалистов, можно воспринимать как некоторую заготовку, уже заранее существовавшую.

Вопрос: какого рода память символизирует даже не этот монумент сам по себе, а жест замены одного на другое? Я думаю, что такого рода жесты, которые делаются постоянно, по-своему проблематизируют наше отношение к истории, наше осознание себя — я имею в виду россиян или москвичей — в историческом времени. Этот жест обращения в прошлое, причем на том месте, где был памятник будущему, мне кажется во многих отношениях знаменательным. Можно сказать и по-другому: как раз это стирает какую бы то ни было память. Это замена некоторого знака времени, утопического времени, знаком такого времени, к которому мы сегодня вообще не имеем никакого доступа. Для нас это действительно пустой идол, воплощение некоторой государственной идеологии — нечто, к исторической памяти, в строгом смысле, никакого отношения не имеющее. То есть, тут встает более общий вопрос о том, что сохраняют памятники и что они стирают в городском пространстве.

Еще один интересный момент — это отсутствующие памятники, точнее говоря, снятые памятники и пустые постаменты. Есть такие памятники — пустота как памятник, непамятник как памятник. Прочерк, проще говоря. Это тоже род увековечивания — только чего? Или даже в большей степени воплощение некоторых ожиданий, чем попытка отослать к прошлому. Я думаю, на самом деле здесь пересекаются разнонаправленные векторы, которые необязательно устремлены только в прошлое и необязательно имеют отношение к конкретному образу настоящего. Это пересечение векторов, идущих как в прошлое, так и в определенном смысле в будущее, проекция сегодняшних ожиданий в завтрашний день.

6/10 Как заработать на больших данных?

Если брать нашу страну и данные, которые есть на российских ресурсах, то здесь нет ценных данных, которые где-то могли быть качественно использованы. Мы специально разведывали российские источники открытых данных, сейчас многие правительственные организации, мэрии городов выкладывают что-то в сеть, есть ресурсы, посвященные открытым данным. Да, есть по Москве, например, координаты всех катков, прокатов велосипедов и т.д. Но это справочная информация, это не ценный источник данных, который можно подвергнуть аналитике, что-то для себя из них понять. Для сравнения, правительство Лос-Анджелеса выложило в сеть данные по преступлениям и просит создать алгоритм, который будет предсказывать, в каком районе какие виды преступлений могут быть совершены, для того, чтобы эффективно распределять полицейские патрули. Это уже данные, которые представляют интерес. Во-первых, здесь есть четкая задача с ними связанная. Во-вторых, есть потребность в решении этой задачи. Поэтому открытые данные, если они просто лежат, они бессмысленны. Должны быть задачи, которые с ними сопряжены, должен быть заказчик этих задач.

Например, можно предсказывать колебания на цену недвижимости. Существует связь между преступностью и этими ценами. То есть, если в каком-то районе уровень преступности вдруг возрастает, то, соответственно, люди пытаются уехать из этого района, продают квартиры, неохотно туда въезжают. Если вы можете такое предсказать, то на этом можно спекулировать. Но в российских источниках информации я не видел подобных сводок об уровне преступности. В Америке они в открытом виде публикуются сейчас, а у нас это такая более-менее закрытая информация. Если есть кто-то, кто владеет подобного рода информацией, может ее правильно проанализировать, если она может быть использована для прогнозирования каких-то процессов, если она может быть использована для того, чтобы получить от этого выгоду, то, соответственно, эта информация уже начинает пользу приносить не всем жителям, а одному конкретному человеку.

Также рынок развивается в системе здравоохранения, где это связано со спасением жизней людей, когда новые лекарства изобретают только благодаря тому, что мы берем статистику по различным химическим соединениям, которые уже были созданы в лаборатории, и, анализируя все эти свойства, предсказываем, какие свойства будут у новых соединений, и фактически мы предсказываем формулу нового вещества, не проводя лабораторных экспериментов.

В последнее время ведется много разговоров о проектах продажи своих данных. Например, о создании такой соцсети, которая будет гарантировать сохранность вашей информации, но при этом вы сами сможете ее продать. Например, есть агентства, которые запрашивают такую информацию, те же скоринговые агентства, город, клиники и множество других организаций, готовых заплатить какую-то символическую сумму за то, чтобы этой информацией пользоваться.

7/10 Когда мы будем меньше работать и больше отдыхать?

Досуг пока не занял место труда: людям пока не платят за него. Но есть многочисленные тенденции к этому. Люди выбирают профессию, карьеру со всё большей оглядкой на свои жизненные (во многом досуговые) предпочтения. Если невозможно отказаться от труда как такового, люди предпочитают по крайней мере менять свои рабочие места и — всё чаще — профессии, чтобы внести в жизнь элементы новизны и авантюрности. Корпорации размышляют, как спланировать рабочее место, чтобы оно больше напоминало игровую площадку, парк или даже парк аттракционов… Уже Марксу было ясно, что на каком-то этапе общества прогресс пойдет не через рабочее, а через свободное время. Творчество затратами рабочего времени не исчислишь.

Самые перспективные виды досуга очень близки к труду. Наиболее выраженная тенденция последних двух десятилетий (и наверняка нескольких последующих) состоит в стирании четкой границы между трудом и досугом. Это результат великой сделки, произошедшей в сфере труда: работников освободили от труда от звонка до звонка и строго регламентированного по функционалу, но в обмен потребовали две вещи. Во-первых: хотите свободный график? Тогда будьте «на связи» 24/7. Во-вторых: вам наскучили рутинные функции? Нам тоже уже невыгодно простое исполнение предписанных задач; отныне вашей главной обязанностью является проявление инициативы; теперь вы сами расширяете свой функционал. Гегель увидел бы в этой сделке еще один шаг к осуществлению и самопостижению идеи свободы. Действительно, свободы стало вроде явно больше. Но, с другой стороны, стало меньше покоя (времени-пространства, где вы недосягаемы для ваших трудовых отношений) и больше стресса.

8/10 Как будут выглядеть автомобили будущего?

Автомобильная индустрия никогда не любила радикальных перемен. Если посмотреть на дизайн автомобиля с точки зрения культуры, то он должен был радикально меняться. Почему у нас до сих пор пять мест в машине? Прежде всего, потому что так было определено в 50-е. В то время средняя европейская семья состояла из 5 человек: мать, отец и трое детей. Поскольку машина была создана как семейное средство передвижения, ее вместимость и вес соответствовали нуждам людей. В наши дни в среднестатистической европейской семье только 1 ребенок. Если каждый водит машину, что весьма близко к истине, тогда у нас слишком много пустых сидений. В Германии, к примеру, 50 миллионов машин, 80 миллионов людей, 45 из них с водительскими правами. В этом случае машин на 5 миллионов больше, чем людей, которые могут ими управлять. Вместимость всех частных автомобилей 200 миллионов человек, что практически в 3 раза больше населения. Это бессмысленно! Если бы была такая же ситуация с недвижимостью, то это обернулось бы экономической катастрофой. Общество индивидов — это один из трендов, который мы помогаем развивать. Такое ощущение, что мы больше заботимся о потребностях личных автомобилей, а не личностей.

Каждый раз, когда автоиндустрия стремится к инновациям, они сталкиваются с серьезными проблемами. Двигатель воздушного охлаждения, изобретенный Чарльзом Кеттерингом для General Motors в 1919 году, должен был стать более эффективным типом двигателя. Несмотря на множество испытаний, проведенных в середине 1920-х, от изобретения отказались, и это привело к большим убытка General Motors. В 1950-х кузов решили делать из стеклопластика. Corvette был одним из первых автомобилей, для производства которого использовалась новая технология, затем ее же использовали для Lotus. Но в массовом производстве пластик так и не смог стать заменой металлу, за исключением нишевых продуктов, вроде Citroen Mehari, Renault Espace, Smart. В 1960-х NSU, American Motors Corporation, General Motors, Citroen и Mazda инвестировали средства в двигатель Ванкеля — это роторный двигатель, изобретенный в Германии, который многие считали технологическим прорывом. В итоге, только Mazda добилась какого-то результата, но мировой сенсацией, как все думали, он так и не стал. Дело не в совершенствовании производства, а, скорее, в соревновании между компаниями. Несомненно, очень тяжело создать собственный рынок, когда он такой большой и продукт такой сложный. Даже если покупатели поначалу и оценят идею автомобиля будущего, они не будут особо спешить с его покупкой. Никто не хочет идти на риск. Большинство людей приобретут Golf новой модели вместо того, чтобы покупать автомобиля будущего.

В идеале, политики должны понимать потребности общества и брать на себя инициативу, направляя промышленность в нужную сторону. Они — единственные, кто может влиять на большие корпорации и говорить: «Вы не можете больше это продавать». Мне кажется, это будут страны, которые не так тесно связаны с автомобильной индустрией, как, например, Германия. Вопрос в том, какая страна первой создаст комплексную систему передвижения, в которой будет учитываться и машина, и особенности использования продукции, характерные для определенной группы потребителей. Если говорить о Европе, то это могут быть такие страны, как Нидерланды, Австрия, Дания, развитые страны с постоянным высоким доходом и без собственной автомобильной промышленности. Возможно, они смогут внедрить новые решения и, вероятно, послужат примером для других европейских стран на политическом уровне. Этот вопрос будет поднят в Европе в ближайшие 20 лет. Я не думаю, что изменения начнутся очень скоро, учитывая нынешнюю ситуацию с автопромышленностью.

9/10 Когда мы научимся строить «живые» города и здания?

Лично для меня, один из ключевых элементов — это способность городской среды производить ресурсы. Город должен быть не просто хранилищем программ, в нем должны быть налажены процессы производства. Он должен взаимодействовать с биосферой и получать возобновляемые ресурсы в виде энергии и еды. Это станет началом новой эры — эры биомеханических городов.

Наши проекты algaeBRA и Urban Algae Folly были построены на идее создания среды микроводорослей, которые станут частью конструкции здания. Одновременно с этим они собирают ресурсы, причем их способности не ограничиваются фотосинтезом, но также могут поглощать лишнее тепло. Микроорганизмы будут развиваться быстрее в биомеханической среде, чем в дикой природе; они будут тесно связаны с жизнью здания и будут способствовать увеличению своей биомассы; биомасса, в свою очередь, может быть использована жителями этого здания. С одной стороны, это новая форма городского биомеханического сельского хозяйства, а с другой — это новый тип сложной инфраструктуры.

Возьмем, к примеру, биоцементирование. Трещины в цементе немного похожи на раны на человеческом теле. Чтобы «исцелить ранение», голландские ученые из TU Delft используют бактерии, которые заполняют пустое пространство кальцием, получается такой самоисцеляющийся цемент. Здания перестанут быть чем-то неизменным, они смогут развиваться.

Все отходы, которые вырабатываются зданием, надо рассматривать как ценный питательный элемент для города. Отходы — это энергия для микроорганизмов, машин и роботов. В городах, вроде Дубая, все еще строят стерильные здания и синие бассейны, а отходы прячут подальше от глаз. В этом их основная проблема. Город, который скрывает отходы и идеализирует стерильность, — это ошибочная модель города будущего. Отходы должны стать источником питательных веществ для будущих жителей города: бактерий, микроорганизмов, роботов и так далее.

10/10 Как интернет вещей изменит нашу жизнь?

По правде говоря, это бесконечная тема для обсуждения. Рассмотрим город в глобальном плане. Интернет вещей повлияет на все сферы городских технологий, такие как системы умного охлаждения центров обработки данных; системы электроснабжения; гидроэнергетику. Энергоснабжение — это отдельная область, где инженеры работают бок о бок с программистами.

Говоря о жизни города, прежде всего, стоит уделить внимание сенсорам. Существует множество беспроводных сенсорных сетей, которые отслеживают данные и изменения во всем, включая свет, почву, шум, температуру, воздух и прочее. Такие сенсоры становятся все дешевле. В принципе, каждый может позволить себе установить такую беспроводную сенсорную сеть в любом месте. Некоторое время назад Google купил Nest, который, бесспорно, является стартапом Интернета вещей. Nest занимается продажей термостатов, являющихся новым источником информации о людях. Google также следит за пользовательскими запросами, за геолокацией и минимальными данными сенсоров смартфонов. И существует большое количество носимых датчиков. Google также поставляет широкий ассортимент оборудования для наблюдения.

Если говорить об обществе, надо начать с сознания. Его также можно отслеживаться, передавать на разные интерфейсы, можно прочитать, как данные о геолокации. Различные интерфейсы предоставляют возможность коммуницировать с другими невербально, на эмоциональном уровне. В мире Интернета вещей существует классификация видов коммуникации: человека с самим собой, человека с другим человеком, человека с неодушевленным предметом (машиной), и межмашинная коммуникация.

Что касается местных сообществ, мы за открытость! Если у людей есть понимание, как контролировать данные, то через эти данные они могут удаленно влиять на среду. В данных обстоятельствах возможности для местного самоуправления невероятно расширяются. Например, сенсоры могут использоваться общественными деятелями. Сейчас большой спрос на датчики загрязнения воздуха: во-первых, они дешевые, во-вторых, люди не доверяют правительству. Лично я тоже не доверял бы правительству, и если вы живете возле завода, то датчик загрязнения воздуха вам пригодится. Поэтому, если у людей есть доступ к данным, если они могут контролировать их и ландшафт Интернета вещей, они становятся более свободны от внешнего контроля.

С одной стороны, это основа для демократии, с другой стороны, он дает возможность контроля. Все технологии работают в обоих направлениях. Наши данные принадлежат не нам. Они принадлежат правительству, корпорациям, кому угодно, только не людям. Это может привести к существенному столкновению, поэтому мы должны бороться за обладание этой информацией.