Устройство свободы
Как работает общество, в котором мы хотели бы жить? InLiberty отвечает на вопросы The Question
4 вопроса
1. Может ли человек нарушать законы своей страны?2. Нужна ли люстрация для построения свободного общества после несвободного?3. Должны ли богатые страны открыть границы для мигрантов из бедных стран?4. В чем несвободны граждане стран, которые принято считать свободными?

Вот несколько примеров.

Первый из них — на фотографии. Это памятник дезертиру, сбежавшему из немецкой армии во время Второй мировой войны. Пятнадцать тысяч человек заплатили жизнью за то, что не хотели служить в вермахте. Точно так же, как в России стоят памятники неизвестному солдату, в Германии — памятники неизвестному дезертиру. Все эти люди, естественно, нарушали немецкие законы своего времени. Имели ли они право поступить так, как поступили? Большинство людей скажут, что да. Массовый отказ служить в армии — это один из самых распространенных случаев гражданского неповиновения.

Вот второй пример: люди отправляются солдатами на незаконную войну, а затем возвращаются к публичной мирной жизни без всяких для себя последствий. Формально граждане России, воюющие на Донбассе и получающие за это зарплату, — наемники (статья 359 УК), потому что наша страна — стоит ли об этом напоминать — там не воюет. Поступают ли они плохо? Надо ли их судить? Вероятно, в нашей стране есть множество людей, которые на оба вопроса ответят отрицательно.

Пример номер три. Молодой активист отправляется в заключение на три с половиной года — за то, что несколько раз поучаствовал в акциях протеста. Закон, который позволил приговорить его к сроку, был принят буквально год назад специально для того (повторяют независимые эксперты и наблюдатели), чтобы уничтожить в России свободу собраний. Парламент, голосовавший за этот закон, был избран с многочисленными скандалами и нарушениями. Надо ли было отправлять человека в тюрьму?

Наконец, последний пример: московский предприниматель занимается покупкой и продажей валюты в 1986 году. Уголовный кодекс РСФСР считает это занятие криминальным, но в новой России это будет самый обычный бизнес.

Большинство людей вокруг нас оправдают, скорее всего, немецкого дезертира и, хочется верить, валютного спекулянта. Кто-то оправдает донбасских ополченцев, а кто-то — политического заключенного, но это, вероятнее всего, будут разные люди. И дело тут не в корысти, а в том, что у каждого свое представление о том, что хорошо, а что плохо.

Знаменитый правовед и философ Рональд Дворкин заметил: практически любой человек готов согласиться, что некоторые законы можно нарушать. Что вызывает яростные споры — так это какие законы заслуживают неисполнения. Но нельзя сказать, что в этих спорах правы все. Некоторые законы нарушать можно, а некоторые нельзя в независимости от того, накажут за это или нет.

Право и закон

Исторически существуют два взгляда на власть закона. Один из них состоит в том, что человек обладает естественными правами, которые у него нельзя отнять никаким образом, даже по закону. Мы вправе распоряжаться своим телом, своим трудом и имуществом, говорить и думать, что нам кажется правильным. Если закон нарушает какие-то из этих прав, он автоматически не может иметь юридической силы, и пренебрегать им — не только право, но и обязанность каждого из нас. Если закон велит убивать велосипедистов, то выполнять его преступно.

Другая точка зрения, очень распространенная в России, гласит, что «закон есть закон» («закон суров, но это закон»), а права существуют только потому, что записаны в законе. Эту точку зрения, которую называют теорией позитивного права, когда-то защищал философ Иеремия Бентам. В результате XX века эта позиция вышла из моды, сейчас практически не осталось правоведов и философов, которые всерьез ее придерживаются.

Оказалось, что «позитивисты» — люди, которые ставили писаные законы выше естественных прав, становятся совершенно беззащитными, когда политическую власть забирают преступники. Они продолжают выполнять законы, которые с каждым годом становятся все безумнее и безумнее — до тех пор, пока сами не попадают на скамью подсудимых. В конце 1940-х в Германии проходили отдельные «малые нюрнбергские процессы», на которых судили юристов — немецких судей.

Никто уже не спорит о том, что человек не должен соблюдать бесчеловечные законы, а также любые законы нелегитимного политического режима (например, диктатуры). Если законодательная власть в стране узурпирована, значит, соблюдать их или не соблюдать — это личный моральный выбор каждого человека. Убивать и воровать все еще плохо, а импортировать санкционные товары или распространять запрещенные к публикации материалы — уже нет.

Гражданское неповиновение

Американский писатель Генри Торо считал, что нельзя платить налоги государству, которое, во-первых, не запрещает рабовладение, а во-вторых, ведет несправедливые войны. Он много думал о том, можно ли нарушать законы, и написал целое эссе — «О гражданском неповиновении». В нем он сформулировал и главную проблему, которая касается несоблюдения законов:

«Несправедливые законы существуют. Должны ли мы смириться с ними; попытаться их изменить, соблюдая до тех пор, пока не изменим; или нарушить их сразу? В государствах вроде нашего люди думают обыкновенно, что лучше подождать, пока они не убедят большинство изменить закон. Сопротивление, считают они, – это лекарство, которое хуже болезни».

Сам Торо решил «нарушить их сразу». Он считал рабовладение совершенно непростительным государственным преступлением и отказался платить налоги своему штату. Но для большинства жителей цивилизованных стран эта проблема вполне реальна. На одной чаше весов не самый лучший закон, а на другой — реальная опасность, что законы просто потеряют уважение в обществе. Никому не хотелось бы жить в обществе, где закон свят, но тем более никому не хотелось бы жить в обществе, где закон соблюдается по личному усмотрению каждого. Поэтому гражданское неповиновение стало признанным методом борьбы против самых явных и вопиющих несправедливостей — войн, сегрегации и массовых нарушений прав меньшинств, когда нельзя сдержать возмущения.

Многие дурные законы невозможно «нарушить». Как, например, белый человек может нарушить закон, запрещающий неграм пользоваться поездами? Тем более не прибегая к насильственным методам. Поэтому гражданское неповиновение требует нарушения какого-нибудь другого закона — скажем, неуплаты налогов. Таким образом, существует сложившаяся практика нарушения «случайных» законов, к которым у нарушителя нет претензий, оправданная политическими соображениями. Ненасильственное гражданское неповиновение в любом случае лучше попытки революции.

Как правильно нарушать закон?

Если законодательная власть в стране узурпирована и нелегитимна, то законы становятся ничем не лучше собственных моральных ограничений: соблюдать надо те, которые велит соблюдать совесть. Если политическая система свободна, но конкретный закон откровенно бесчеловечен (а такое тоже случается), его можно не соблюдать. Как писал Генри Торо, тот, кто прав, уже формирует «большинство из одного человека»: рабовладение незаконно независимо от того, сколько людей готовы за него проголосовать.

Что касается гражданского неповиновения, то основные его признаки лучше всего сформулировал влиятельный левый философ Джон Роулз. Нарушать закон с политическими целями можно в том случае, если творится явная несправедливость, нарушение закона происходит публично, ненасильственно и без угрозы применения насилия, нарушитель готов понести заслуженное наказание, в целом уважает верховенство права в своей стране и не стремится изменить все законы, а только отдельные, особо несправедливые.

Вопрос о том, можно ли нарушать законы своей страны, давно уже решен. На него ответят утвердительно большинство жителей России или Америки, практически любой правовед и философ — левый или правый. Для либертарианца актуальней другой вопрос: когда у человека появляется обязанность нарушить закон?

2/4 Нужна ли люстрация для построения свободного общества после несвободного?

Слово «люстрация» вошло в активный оборот в конце 1980-х годов, во время демонтажа коммунистических режимов в Восточной Европе. Жители стран Варшавского договора не хотели, чтобы участники преступлений прошлого принимали участие в строительстве нового общества. В этом смысле люстрация отличается от, например, денацификации Германии, которую проводили оккупационные власти, а не сами граждане страны.

Когда в России говорят о люстрации, чаще всего имеют в виду самые радикальные действия. Скажем, автоматический запрет на профессию для людей, связанных при прежнем режиме с высшим политическим руководством или с работой на тайную полицию и другие репрессивные органы. На самом деле люстрация представляет собой очень широкий спектр мер, формальных и неформальных, которые преследуют сразу несколько важных целей: нарушить преемственность в работе государственного аппарата, ввести процесс установления справедливости в рамки закона, обеспечить защиту национальной и общественной безопасности, раскрыть правду о прошлом. Принятие люстрационного законодательства, как правило, происходит не само по себе, а в качестве реакции на полемику в обществе и средства защиты от спонтанно разворачивающейся охоты на ведьм.

Самые известные случаи люстрации – в Чехии и Польше – проходили по-разному. В Чехии люди, сотрудничавшие с коммунистическими спецслужбами, теряли право занимать государственные должности, но могли сохранить доброе имя: факт сотрудничества не предавался огласке. В Польше наоборот: бывший секретный сотрудник мог претендовать на карьеру чиновника, но только ценой репутации, самостоятельно и публично рассказав о факте сотрудничества. В обеих странах люстрационные законы затронули лишь доли процента населения и служили, в первую очередь, не инструментом массовых репрессий, а средством для обсуждения недавнего прошлого и его политического значения.

Чем плоха люстрация:

У люстрационных законов есть несколько недостатков, и очень существенных. Во-первых, все они основаны на отвратительном принципе коллективной ответственности. Нельзя предполагать, что каждый милиционер или чиновник несет ответственность за политические репрессии, давление на оппозицию или, например, войну. Точно так же, как нельзя предполагать, что каждый мигрант – насильник, а каждый житель России нарушил какой-то закон, просто его еще не поймали за руку. Вина может быть только индивидуальной: чтобы поразить человека в правах, надо доказать, что он совершил преступление. Отказавшись от этого принципа, можно уподобиться тем самым людям, которых хочется люстрировать.

Это особенно плохо потому, что в несвободной стране люди вступают в правящую партию не вполне по своей воле. Например, в Ираке после свержения режима Саддама Хусейна люстрация членов бывшей правящей партии Баас затронула не только функционеров верхнего звена, но и врачей и учителей. Понятно, что большинство из них состояли в партии совершенно формально, фактически – по принуждению. Запрет на профессию для всех этих людей привел в итоге к усилению социального напряжения и радикализации конфликта между шиитами и суннитами, написано в отчете о последствиях «дебаасизации», подготовленном Центром переходного права. Даже не зная подробностей, можно согласиться, что Ирак – едва ли успешный образец государственного строительства.

Во-вторых, при рассмотрении люстрационных дел большое значение получают документы из архивов спецслужб, которые часто воспринимаются не критически. Как мы сегодня понимаем, сотрудники тайной полиции в карьерных целях могут преувеличивать свои успехи в вербовке, размер сети осведомителей или уровень угроз. Или так: если сотрудники КГБ врут как дышат, то логично было бы предположить, что и в своих внутренних документах они поступают так же.

Наконец, сами по себе люстрационные законы не могут гарантировать ни национального примирения с прошлым, ни восстановления ощущения справедливости в обществе, ни защиты от возврата элементов авторитаризма. Гораздо большее значение имеет желание и готовность общества предъявлять запрос на восстановление исторической справедливости. Политические проблемы нынешней России иногда связывают с тем, что в 90-е годы в нашей стране не была проведена люстрация, однако существующего тогда законодательства было вполне достаточно хотя бы для того, чтобы развернуть в обществе дискуссию об ответственности за прошлые преступления. Принятый в октябре 1991 года закон «О реабилитации жертв политических репрессий» предписывал уголовную ответственность для тех работников репрессивных органов, кто совершал преступления против правосудия в советское время. Однако ни одного громкого процесса против советских функционеров мы так и не увидели.

Альтернатива:

Все изложенное подсказывает очевидную (и лучшую) альтернативу люстрации: соблюдение имеющихся законов. Чтобы наказать участников политических репрессий, вполне достаточно статей существующего Уголовного кодекса, вроде лжесвидетельства или вынесения заведомо неправосудного приговора. Чтобы бороться с коррупцией, совершенно необязательно принимать специальное антикоррупционное законодательство. Для того чтобы увеличить доверие к власти, достаточно в рамках действующего законодательства наказать действительно виновных крупных коррупционеров, необязательно даже всех без исключения. Часто бывает, что проблемы несвободного общества объясняются не несовершенством закона, а их невыполнением. В этом случае бывает достаточно просто начать соблюдать уже существующий закон.

Сам по себе переход от несвободного общества к свободному совершенно необязательно должен сопровождаться революционным политическим переворотом и преследованием старых элит. Как показывает опыт некоторых латиноамериканских стран, включая Бразилию и Мексику, переход от авторитаризма к демократии может происходить и через выборы в рамках привычного политического процесса.

Но если преследование старых элит неизбежно (а в России это может быть так), лучше делать это в суде, а не в парламенте.

P.S. Сегодня Алексей Навальный анонсировал проект «Чёрный блокнот» — реестр людей, которых, по мнению сотрудников ФБК, надо судить за участие в неправосудных политических репрессиях. Трудно не согласиться с пафосом затеи: очень плохо, что в России не было судов над политическими преступниками советской эпохи; очень хочется, чтобы хотя бы некоторым участникам нынешних репрессий воздалось по заслугам. «Черный блокнот», однако, — не лучшее для этого средство. Потому что он не может способствовать скорому суду, а может только, при существующей власти, подменять его. С такой задачей лучше бы справился не обличительный проект, а исследовательский.

3/4 Должны ли богатые страны открыть границы для мигрантов из бедных стран?

Чуть больше 3% людей на Земле, — или 230 миллионов человек — работают не в своей родной стране. Большинство из них оказались за границей, потому что искали за рубежом лучшей жизни, которой на родине не просматривалось. Именно трудовые мигранты — это «типичные» инородцы в любой стране. В России, США и некоторых других странах таких людей много миллионов, но еще большее число людей только мечтает присоединиться к соплеменникам и переехать в первый мир. Должны ли жители первого мира пускать их к себе? Короткий ответ: «да».

Во-первых, это выгодно.

Все экономисты сходятся в том, что ограничения на движение труда и капитала вредят экономике, а снятие таких ограничений — двигает экономику вперед. Экономист Майкл Клеменс из «Центра глобального развития» (Вашингтон, США) провел мета-исследование имеющихся научных статей и выяснил, что, по разным оценкам, уничтожение всех барьеров к подвижности труда в мире привело бы к выигрышу в 0,5-1,5 мирового валового продукта. Чтобы уничтожить все барьеры придется, конечно, не только отменить визы, но и переселить половину населения третьего мира в первый мир – едва ли это реалистичная задача. Но даже «небольшая» миграция, 5% населения бедных стран, могла бы увеличить мировую экономику на процент-полтора, то есть, по меньшей мере, на $1 триллион. «Триллион долларов валяется на обочине» — так звучит подзаголовок в статье Клеменса.

Как распределится этот выигрыш? Существенную его часть, конечно, получат те страны, откуда едут трудовые мигранты. По оценкам Ланта Притчетта из Школы управления имени Кеннеди (Гарвардский унивеситет), средний мигрант, уехавший из Кении в Англию или из Вьетнама в Японию, зарабатывает меньше коренных жителей первого мира, но в 9 раз больше, чем на родине. Именно это соотношение позволяет мигрантам желать устроиться на не самые престижные должности (дворниками, нянями, уборщицами и чернорабочими). На каждого из 8 миллионов жителей Таджикистана в 2011 году приходилось $375 переводов из России — чуть меньше средней годовой зарплаты.

Так что можно спорить о том, во сколько именно раз вырастет мировой валовый продукт в результате открытия границ, но никто не спорит, что уничтожение барьеров — самый эффективный способ бороться с бедностью. Производительность труда даже необразованного человека в странах первого мира в несколько раз выше, чем в беднейших странах. Международная помощь (объемы которой несравнимы с экономиками даже отстающих стран) многократно уступает тем средствам, которые мигранты готовы заработать сами, увеличивая при этом ВВП своей новой родины. Экономисты, в отличие от обычных людей, не считают, что иммигранты вредят экономике страны, в которую приехали.

Во-вторых, это правильно.

Мало кто из читателей этого текста согласится с утверждением, что жители, скажем, республик Центральной Азии в меньшей степени люди, чем мы с вами. Либертарианцы, во всяком случае, с этим не согласятся никогда. Когда человек едет работать посудомоем в ресторане, это его дело — и дело хозяина ресторана, но точно не государства. Никто не может запретить одному из нас нанимать другого: ограничение миграции — это контроль не столько за границей, сколько за рынком труда. Фактически государство говорит предпринимателям, кого нанимать на работу, а кого нет.

Философ Мартин Хьюмер приводит такой мысленный эксперимент. Представьте себе, что умирающий с голода человек идет на рынок, чтобы за собственные деньги купить себе еды. Можете ли вы поставить на его пути забор и не пустить его? Практически любой человек ответит, что нет. Можете ли вы в таком случае поставить забор на пути человека, который не может прокормить себя и детей, потому что живет в разрушенной, коррумпированной стране, и ищет возможности заработать на пропитание в вашем городе? Он не просится работать к вам — он готов пойти слугой или рабочим к тому нанимателю, который добровольно согласится платить ему заработную плату. Большинство людей признает, что встать между таким человеком и его куском хлеба нельзя. В таком случае, заключает Хьюмер, аморальны и ограничения на миграцию.

Если вы, читатель, не либерал, а социалист, то вас волнует неравенство. Отлично: борьба с неравенством — очень сильный аргумент в пользу открытых границ. Потому что, если бороться с неравенством всерьез, надо скорее давать экономические возможности многодетным отцам, живущим вместе с домочадцами на $2 в день, а не своим соотечественникам, которые в богатых странах не голодают. Самый бедный гражданин США многократно богаче африканского мигранта. В политической реальности безработный соотечественник обладает правом голоса, а мигрант - нет, в моральных координатах разницы между ними нет.

В случае с настоящими беженцами, например, из Сирии это все еще более очевидно. И Европейские страны, и Россия должны были бы максимальным образом облегчить въезд и адаптацию для людей, которые бегут от страшной войны. Не просто дать кров, но и обеспечить их транспортом. Этого, к сожалению, не происходит.

Пускать или не пускать мигрантов — пустой вопрос. Конечно, их надо пускать. Даже понимая, что это может привести к некоторым социальным проблемам.

Например, многие консерваторы боятся, что миграция порождает преступность. Но это негодный аргумент: если растет преступность надо искать и наказывать преступников, а не назначать преступниками сотни тысяч людей. «Коллективная ответственность», когда за преступления одного мигранта отвечают все его соплеменники (или любая другая группа людей, вроде «выходцев с Кавказа») неприемлема.

Кому-то кажется, что мигранты плохо интегрируются в новом обществе. Можно ли, например, требовать с приезжего в Германии, чтобы он учил немецкий язык? Ангела Меркель, самый большой в Европе сторонник расширения иммиграции, считает, что да. В любом случае, пускать к себе людей при добровольном согласии выполнить некоторый набор разумных и неунизительных условий в тысячу раз лучше, чем не пускать их совсем. В гипотетическом мире открытых границ возможность выбора пути компенсирует такого рода условия. В существующей реальности «добровольность» самый важный критерий.

И главное, напоминают экономисты, массовая миграция может породить отдельные проблемы, — но благодаря ей у нас появится $1 триллион долларов, чтобы решать эти проблемы.

4/4 В чем несвободны граждане стран, которые принято считать свободными?

Наблюдая за современными российскими реалиями и сравнивая их с тем, что происходит в развитых демократических странах, довольно трудно представить себе, в чем могут быть несвободны граждане США, Канады, Австралии или Западной Европы. Однако, проблема, этих мыслительных сравнительных экспериментов в том, что оцениваем мы, как правило, свободы политические – т.е. те, с которыми в России все совсем кромешно. Борьба же за индивидуальные права и свободы в Европе и Америке не утихала с момента Великой Французской революции и не теряет актуальности сейчас.

Есть примеры сколь очевидные, столь и универсальные: практически нигде люди не могут покупать и продавать наркотики. Можно было бы даже не упоминать этого за очевидностью, если бы не сотни тысяч людей по всему миру, которые сидят в тюрьмах за несколько грамм веществ. Их несвобода очень весома и ничем не заслужена.

Развитые страны по своим политико-экономическим моделям довольно сильно разнятся, а вместе с ними разнятся «несвободы» в этих государствах. Один из ярких примеров такой дифференциации – обязательного школьное образование в Германии (непредставимое, например, в США). Согласно немецким законам, родители не имеют права оставить ребенка на домашнем обучении. Немецкие дети непременно должны ходить в школу. Конфликт между родителями и государством, вылившийся в публичное поле, достигает таких масштабов, что некоторые семьи предпочитают мигрировать, к примеру, в Австрию, где законодательство не настолько жестко, а наиболее решительно настроенные немцы даже пробуют получить политическое убежище в США, на основании ущемления их права не отдавать ребенка в школу.

Несмотря на большой скандал, Верховный суд Германии однозначно встал на сторону действующей, кстати с 1936 года, нормы закона. По мнению судей, все дело – в необходимости полноценной социализации ребенка, обеспечить которую дома родители не в состоянии.

Если посмотреть на эту проблему более глобально, то школа, как один из самых патриархальных и инертных социальных институтов, — это целый айсберг несвободы. Человеку с самого детства стремятся вложить в голову знания, которые он не только не выбирает, но и не имеет права от них отказаться, поскольку в этом случае рискует получить невысокие оценки, а значит значительно снизить свои шансы на успешную жизненную траекторию. Более того, вместе с теоремой Пифагора в умы детей загружаются и представления о том, что значит любить Родину и как правильно это делать; как трактовать историю своей страны, народа, города, почему этими конструктами мы должны гордиться.

Обратная ситуация сложилась во Франции, где с 2004 года на законодательном уровне запрещено ношение хиджаба, и недавно и ЕСПЧ в этом вопросе встал на сторону французского большинства. Основная мотивация для пренебрежения этой свободой – секуляризация общества. Боясь последствий слабой интеграции мусульман во французское общество, правительство Ширака предприняло ряд шагов, которые должны были хотя бы визуально объединить французов разного происхождения, пойдя на ограничение значительной части индивидуальных свобод.

Одна из самых распространенных несвобод первого мира – это лицензирование: для того, чтобы заниматься сотнями профессий, нужно получить на эту деятельность разрешение. И речь идет не про медицину, юриспруденцию или управление атомными реакторами, но и о парикмахерах, маникюрщиках, дизайнерах интерьера. Фактически лицензия вне общественно-значимых профессий – это прямое ограничение твоего права на труд, попытка вмешательства государства в добровольные контрактные отношения между поставщиком услуги и ее получателем.

После трагедии 11 сентября в американском обществе не утихает дискуссия о соотношении обеспечения безопасности и права государства вмешиваться в частную жизнь. Возможность постоянной слежки за гражданами, несанкционированных обысков, удержания под стражей на неопределенный срок, в случае подозрения на участие в террористической деятельности – это только небольшая часть из целого перечня претензий, которые выдвинули американцы в адрес федерального правительства за последние годы. Несмотря на то, что буквально на днях Барак Обама внес в Конгресс законопроект по постепенной ликвидации тюрьмы Гуантанамо, в которой свободы человека нарушались впрямую, спецслужбы США до сих пор наделены сверхправами, вплоть до права на убийство по отношению к членам террористических группировок.

Новая американская программа расширенной системы безопасности позволила за 10 лет увеличить число уличных камер наблюдения в несколько раз, штат сотрудников органов безопасности вырос на десятки тысяч, и почти все они были наняты, чтобы следить за поведением жителей США, как в реальном, так и виртуальном мире. Последний спор Apple и ФБР, по сути, является логичным продолжением проводимой политики безопасности. Спецслужбы под предлогом все той же борьбы с терроризмом хотят получить «суперключ» для того, чтобы у граждан не осталось едва ли не последней доступной даже ребенку возможности защитить свои личные данные.

Реализация всех этих мер во имя безопасности приводит развитые страны к описанному философами феномену Паноптикона – идеальной тюрьмы, в которой каждый житель-заключенный знает, что находится под постоянным наблюдением, но не знает в какой именно момент времени камера (или человек за ней) наблюдает именно за ним. В таких условиях заключенный вынужден постоянно вести себя в пределах публично допустимого, не имея никакой возможности на частную жизнь. При этом теми самыми «людьми за камерами», постоянными надсмотрщиками становятся даже не спецслужбы, а само гражданское общество, поддерживающее и легитимирующее дальнейшее расширение вмешательства в личное пространство во имя устранение любой угрозы насилия. Именно в такой паноптикон и рискуют превратиться все современные страны.

К тому же, не стоит забывать, что еще совсем недавно, как гражданин США, вы не могли купить кубинских сигар или вести бизнес с Ираном. Американское правительство ограничивает вашу свободу, вводя экономические санкции.

Если переходить от конкретных кейсов к вопросам более теоретическим, либертарианцы считают ограничением свободы любое вмешательство государства в добровольные отношения между людьми. Речь здесь идет не только о привычных нам контрактных отношениях продавца и покупателя (вне зависимости от того, что здесь будет являться товаром – наркотики, азартные игры, донорские органы и проч.), но и более косвенные взаимодействия людей друг с другом. К примеру, налогообложение, как система перераспределения доходов от одних людей к другим, не является «добровольным контрактом» для обеих сторон. Обеспечение позитивных свобод (например, через социальные выплаты) одним за счет принуждения к дополнительным тратам других, по сути, мало чем отличается от обычного грабежа. Государство отбирает у богатых часть имущества и перераспределяет его в пользу более бедных. С этой позиции любое проявление «welfare state» является несправедливым.

Если вернуться к началу данного рассуждения и вспомнить об отодвинутых нами в сторону политических правах граждан в развитых странах, то они реальны, но хрупки. Современный политолог и философ Маурицио Вироли в своем рассуждении «Свобода слуг» рассматривает недавнюю ситуацию в Италии, где, несмотря на сохранение всего спектра демократических политических институтов на какое-то время фактически установился личный режим Сильвио Берлускони. В тот момент формально свободных итальянцев нельзя было назвать полноценно свободными, поскольку они поверили и подчинились огромной власти одного человека. Такая свобода – это свобода слуги, который остается таковым, пока «хозяин» в добром расположении духа и позволяет тому вести себя как ему вздумается. Только независимость от любой внешней силы в любой момент времени на принимаемые решения наделяет человека абсолютной политической свободой.

В условиях необходимости всеобщего подчинения законам – такой политический идеал недостижим ни для какого государства.